Страница 3 из 78
В комнате стало тихо настолько, что стук телеграфного аппарата за спиной показался громче. Павел Елисеевич перевёл растерянный взгляд с неё на жандарма. Арсеньев не изменился в лице, но Марина увидела другое: до этой секунды он беседовал с ней как с человеком, показания которого необходимо получить. Теперь начал слушать.
— Объясните, — сказал он.
— Пока нечего объяснять. Вы показали мне запись. Она похожа на соседние. Я признаю очевидное, но очевидное не всегда означает то, что удобно.
— Удобно кому?
— Это я и хотела бы выяснить.
— Каким образом запись могла появиться в журнале вашей рукой, если вы не передавали телеграмму?
— Не знаю.
— Однако допускаете такую возможность.
— Я допускаю только то, что подтверждается фактами.
Арсеньев чуть наклонил голову.
— И какие факты вам уже известны?
— Что запись существует. Что вагон исчез. Что на основании этой строки вы считаете меня причастной. Всё остальное пока пересказано со слов Павла Елисеевича.
Начальник станции возмутился:
— Да что же вы…
Арсеньев поднял ладонь, и тот снова замолчал.
— Хорошо, — произнёс Дмитрий Сергеевич. — Тогда начнём с фактов. Где вы находились в два часа пятьдесят семь минут минувшей ночью?
Она взглянула на него. Вот он, вопрос, которого она ожидала.
— Здесь.
— Уверены?
— Если верить журналу дежурств, должна была находиться здесь.
— Я спросил не журнал.
Пауза стала неприятной. Сказать, что она не помнит, означало укрепить подозрение. Выдумать — рискнуть столкнуться с фактом, известным ему и неизвестным ей. Марина выбрала узкую тропу между двумя ошибками.
— Я не могу сейчас восстановить каждую минуту ночи настолько точно, насколько вам хотелось бы.
— Необычно для телеграфистки.
— Почему?
— Потому что работа как раз требует точности во времени.
— Работа требует точно записывать сообщения. Она не требует помнить по часам каждое собственное движение после окончания смены.
Арсеньев перевёл взгляд на журнал.
— А смена закончилась в пять.
— Именно поэтому я и хочу увидеть всё, что записано до пяти.
Он не ответил сразу. Павел Елисеевич переступил с ноги на ногу.
— Дмитрий Сергеевич, может быть, не стоит позволять…
— Почему не стоит?
— Она ведь может…
Начальник станции осёкся.
— Что именно я могу? — спросила Марина.
Тот покраснел ещё сильнее. Арсеньев наконец сел напротив.
— Павел Елисеевич опасается, что вы попытаетесь изменить запись.
— При вас?
— Люди совершают удивительные поступки, когда напуганы.
— Тогда вам полезно будет увидеть, что я сделаю.
На этот раз угол его рта едва заметно сдвинулся. Это не была улыбка. Скорее признание того, что ход принят.
— Смотрите.
Марина развернула журнал к себе. Она начала не с роковой строки, а выше. Так проще видеть систему. Два часа двенадцать минут — принято служебное сообщение о задержке состава. Два двадцать четыре — передано подтверждение. Два сорок — принято распоряжение о вагоне восемьсот двенадцать. Два сорок три — запись об исполнении. Два пятьдесят семь — исправление маршрута. Три ноль две — подтверждение следующей станции. Она прочла записи ещё раз. Что-то беспокоило. Не содержание. Ритм.
Марина знала это ощущение. Когда смотришь на массив данных и ещё не понимаешь, где ошибка, но глаз уже зацепился за нарушение структуры.
— Можно предыдущую страницу?
Арсеньев перевернул лист. Павел Елисеевич недовольно произнёс:
— Что вы там ищете?
— Пока не знаю.
— Очень обнадёживает.
— Если бы я знала, мне не пришлось бы искать.
Арсеньев бросил на начальника станции короткий взгляд, и Павел Елисеевич снова замолчал. Марина сравнивала строки. Время. Сообщение. Отметка. Подпись. Вдруг она заметила.
— Что означает эта черта?
Палец остановился возле нескольких записей. Павел Елисеевич нахмурился.
— Какая?
— После времени.
Он подошёл ближе.
— Отметка о проверке часов.
— Каждый раз?
— Когда сверяются станции.
— Как часто?
— По установленному порядку.
Ответ был уклончивым. Она перевела взгляд на Арсеньева.
— Можно конкретнее?
— Обычно несколько раз за смену, — ответил он вместо начальника станции. — Точное время сверяется по контрольному сигналу.
Значит, он уже разобрался в работе телеграфа достаточно хорошо. Марина вернулась к странице. Контрольные отметки действительно повторялись. Не возле каждой строки, а в определённые моменты. Одна стояла в два часа сорок шесть минут. Следующая — в три часа ровно. Между ними находилась та самая запись: два пятьдесят семь. Марина перечитала соседние строки. Потом посмотрела на часы на стене.
— Павел Елисеевич, как записывается время сообщения?
— В каком смысле?
— По часам станции в момент передачи?
— Разумеется.
— Тот, кто передаёт, смотрит на эти часы?
— На дежурные.
— Где они находились ночью?
— Там же, где сейчас.
Марина снова взглянула на журнал. Внутреннее напряжение сменилось знакомым рабочим сосредоточением. На миг исчезли невозможный 1899 год, чужое тело и опасность разоблачения. Осталась задача.
— А если часы идут неточно?
— Для того и существуют сверки, — сухо ответил Арсеньев.
— Именно.
Он сразу понял, что она нашла что-то.
— Продолжайте.
Марина указала на контрольную строку.
— В два сорок шесть обнаружено отставание часов на четыре минуты.
Павел Елисеевич наклонился.
— Да.
— После сверки их перевели?
— Конечно.
— Значит, начиная с двух сорока шести станционные часы показывали правильное время.
— Да.
— А до двух сорока шести отставали на четыре минуты.
— Совершенно верно.
Марина перевела палец на запись об исходном распоряжении.
— Тогда сообщение, отмеченное как принятое в два сорок, на самом деле пришло примерно в два сорок четыре по контрольному времени.
— Приблизительно, — уточнил Арсеньев.
— Пусть так.
Она передвинула палец ниже.
— Но это исправление записано как переданное в два пятьдесят семь уже после сверки часов. Следовательно, здесь должно стоять реальное время станции.
— Стоит.
— А подтверждение следующей станции пришло через пять минут, в три ноль две.
— Что вас смущает?
— Вот это.