Попаданка и её сестры

Глава 14

Элли наблюдала, как Александр, с глазами, полными благоговения и надежды пытался поймать взгляд Вирджинии, как тётка Гортензия, поблёкшая и растерянная, молча смотрела под ноги, осознавая крах всех своих расчётов. А сама Вирджиния… она казалась отстранённой, но не сломленной. В ней была какая-то новая, хрупкая твёрдость.

Именно эта твёрдость и не давала Элли покоя. «Она права, — ядовито шептал один внутренний голос. — В своём романическом, наивном мире она абсолютно права. Нельзя продавать душу. Любовь важнее бриллиантов».

«А в моём мире, — тут же возражал другой, холодный и циничный голос, — в моём мире, где за неуплату долгов вышвыривают на улицу, где женщины без защиты — легкая добыча, где каждый пенни на счету… в моём мире счастье измеряется деньгами. Много денег — много счастья. Много безопасности — возможность не думать каждую секунду о завтрашнем дне. А всё остальное — роскошь, которую могут позволить себе богатые или безумные. Или жители другого века».

Она думала о Лондоне. О том самом блестящем, невероятном Лондоне Диккенса и Теккерея, который она знала по книгам. О театрах Друри-Лейн и Ковент-Гарден, о прогулках в Риджентс-парке, о витринах роскошных магазинов на Риджент-стрит. Она могла бы всё это увидеть. Не как бедная гувернантка или компаньонка, а как леди. Сестра графини Соррей. Её мечты, пусть и наивные, были такими яркими, такими соблазнительными… И Вирджиния одним махом перечеркнула их все своим «чистым сердцем».

«Я стала корыстной, — с ужасом констатировала она. — Этот мир меня перемолол. Он диктует свои правила: приспосабливайся или умри. И я приспосабливаюсь. А она… она пытается жить по правилам какого-то другого, несуществующего мира. И обречена проиграть. И утащить всех нас с собой на дно».

Через день в серое, дождливое утро в дом снова явился граф. На этот раз он пробыл недолго, и Элли, вышедшая из кухни, застала его уже в прихожей, прощающимся с тёткой Гортензией. Тётка что-то лепетала, а граф слушал её с тем самым отстранённым, вежливым безразличием, которое у него получалось лучше всего. Увидев Элли, он слегка кивнул.

— Мисс Моррен. Рад видеть вас.

Она накинула платок и вышла с ним на крыльцо, под нависающий козырёк, спасавший от моросящего дождя.

— Милорд, — начала она, не глядя на него. — Я хотела извиниться… за всё это.

— Не за что, — ответил он, но в его голосе не было прежней лёгкости. Он был напряжённым и не очень дружелюбным. — Однако ситуация… неловкая. Моя гордость, признаюсь, ранена. Я не привык, чтобы мне отказывали. И сестра моя очень расстроена. Она искренне привязалась к мисс Вирджинии и уже представляла их жизнь под одной крышей.

Элли посмотрела на него. В его глазах, обычно таких холодных, она увидела не только уязвлённое самолюбие, но и искреннюю озабоченность за Дженнифер. Это задело её за живое. Она тоже беспокоилась о сестре, но с другой стороны баррикад.

— Может быть, стоит… поговорить с ней ещё раз? — осторожно предложила она. — Вдруг она… одумается. Вирджиния впечатлительна. Возможно, ей просто нужно всё правильно объяснить, показать все преимущества...

Она чувствовала себя предательницей, произнося эти слова.

Граф задумался, глядя на мокрые крыши Уэстли.

— Попытка — не пытка, — наконец сказал он. — Я был, возможно, слишком прямолинеен. Если вы сможете устроить… случайную встречу, я бы хотел ещё раз поговорить с вашей сестрой. Я надеялся застать её дома, но, увы, мне это не удалось.

Так родился их мелкий, постыдный заговор. На следующий день Элли объявила, что им срочно нужны яйца и свежий сыр из деревни, и уговорила Вирджинию составить ей компанию. Вирджиния согласилась молча, всё ещё пребывая в меланхоличном настроении.

Дорога шла через большое поле, окаймлённое с одной стороны лесом. Дождь кончился, но небо было хмурым, а под ногами чавкала грязь. Они шли не разговаривая. И вот, на краю поля появился граф Соррей, верхом. При виде них он сразу спешился и пошёл навстречу, делая вид, что просто совершал утренний объезд владений.

— Мисс Элинор, мисс Вирджиния, — поклонился он. — Какая приятная встреча.

Вирджиния замерла, как лань, почуявшая охотника. Её глаза сузились. Она сразу всё поняла. Элли почувствовала, что краснеет.

— Милорд, — проговорила она, слишком бодро. — Мы идём в деревню.

— Позвольте тогда составить вам компанию, — сказал граф, и его тон был мягче, чем когда-либо. — Мисс Вирджиния, я хотел бы… поговорить. Без лишних свидетелей. Но раз мне так повезло встретить вас в пути, то позвольте ещё раз просить вас выслушать меня.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Вирджиния молчала, скрестив руки на груди, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за его плечо.

— Я понимаю, что мое предложение могло показаться вам внезапным, — начал он, и это была явно заготовленная речь. — Но поверьте, мои чувства искренни. Я восхищаюсь вами. Я видел, как вы украсили жизнь моей сестры, как вы озаряете светом любое общество. Эббилон может быть холодным печальным местом. С вами он становится светлее. Для Дженнифер, для меня… Я обещаю устроить жизнь ваших сестер и выполнять любые ваши желания.

Элли, чувствуя, что должна поддержать атаку, добавила:

— Вирджиния, подумай. Ты же любишь Дженнифер. Вы могли бы быть как сёстры. Всегда вместе. Ты никогда не была бы одинока. А Александр… он молод, у него всё впереди. Он поймёт и примет твой выбор. Это шанс для всей нашей семьи.

Вирджиния медленно перевела взгляд сначала на графа, потом на Элли. В её глазах не было слёз. Было что-то гораздо более страшное — разочарование.

— Так, — тихо сказала она. — Вы оба. Договорились. Устроили эту… ловушку. Чтобы сообща уговорить, задавить, переубедить глупую девочку.

— Это не ловушка, — попытался сказать граф, но она его не слушала. — Вы можете подумать, взять любое время на размышления!

— Вы же говорите, что исполните все, что я пожелаю? — голос Вирджинии начал набирать силу, переходя в крик. — А я желаю только одного! Любить и быть любимой! Не вами, милорд! Я хочу выбирать сама, сердцем! Разве это так сложно понять? Ваш дом, ваши богатства, ваша сестра — всё это пыль по сравнению с одним его взглядом!

Она обратилась к Элли, и её слова били, как плети:

— А ты! Ты продала бы меня, продала бы себя, продала бы душу за возможность щеголять в шёлках по лондонским улицам! Ты говоришь о семье? Ты предала нашу семью, когда согласилась на эту сделку! Ты стала такой же, как она! — она резким жестом ткнула пальцем в невидимую тётку Гортензию где-то вдали.