Род в минусе: Аудит фамильного позора

Глава 24. Не тот

— …и про то, кто такой ваш Арсений Сергеевич. На самом деле.

Кравцов стоял в дверях. Снег таял у него на плечах, капал на пол. Он тяжело дышал так как действительно бежал, последние метры, наверное, от машины. В руке он держал папку. Простую, серую, картонную. Прижимал к груди, как прижимают то, ради чего ехал двести километров по зимней дороге.

В клубе стояла тишина. Та особая тишина, когда несколько человек одновременно задержали дыхание.

Салтыков, не докончивший фразу про тройную компенсацию, медленно опустил руку.

— Кто вы? — спросил он. — Вы не вызваны на Совет.

— Денис Игоревич Кравцов, — сказал Кравцов, отдышавшись. — Адвокат «Шуйский Капитал». Бывший. С сегодняшнего утра — бывший. Меня уволили. — Он усмехнулся, криво. — За ненадобностью. На Совет, видите, не взяли — мелкая сошка. А я двадцать лет на них работал. Двадцать лет.

Игорь Витальевич повернулся в кресле. Лицо его, и без того багровое, потемнело ещё сильнее.

— Кравцов. Выйди.

— Не выйду, Игорь Витальевич, — сказал Кравцов спокойно. — Вы меня выбросили сегодня. Как тряпку. Двадцать лет служения — и «спасибо, свободны, выходное пособие на карте». Так что я теперь извольте, я сам по себе. И у меня есть кое-что, что я хранил. На всякий случай. Вот он и настал, этот случай.

Он прошёл вперёд. К центру клуба. К столу председателя.

— Совет ещё не вынес решение? — спросил он Салтыкова.

— Не вынес. Я не закончил.

— Тогда хорошо. Успел. — Кравцов положил серую папку на стол. — Прежде чем вы закончите — прочтите это. Касается рода Воронцовых. И лично Арсения Сергеевича.

Я смотрел на эту папку и чувствовал, как у меня холодеют руки. Опять — не от мороза. От чего-то другого. От того, что в голосе Кравцова не было злости на меня. Не было торжества. Была — усталость и что-то вроде сожаления. Так обычно не говорят, когда собираются ударить врага. Так говорят, когда собираются сказать правду, которая ударит сама.

— Что в папке? — спросил я. Голос у меня был ровный. Я этому удивился потому что внутри ровного ничего не было.

Кравцов посмотрел на меня пристольно.

— Арсений Сергеевич, — сказал он. — Вы меня не помните, я знаю. Вам говорили — амнезия. Я в больницу к вам ходил, договор зачитывал, а вы лежали и не реагировали. Потом очнулись — и не вспомнили. Я проверял в первую встречу. Вы смотрели на меня как на чужого. — Он помолчал. — А ведь мы с вами были знакомы. Хорошо знакомы. До аварии.

— Знакомы?

— Очень хорошо, — сказал Кравцов. — Вы ко мне в кабинет приходили и не как должник. Как… — он подбирал слово, — …как партнёр.

В клубе кто-то шевельнулся. Кажется, Лиза. Я не обернулся.

— Объясните, — сказал Салтыков.

Кравцов открыл папку. Достал бумаги. Несколько листов.

— Прежний Арсений Воронцов, — сказал он, — работал на Шуйских. Добровольно. С двадцать первого года. Почти три года. Он был — как Лопухин для него самого. Подсадной. Только Лопухин подсадным был внизу, по мелочи. А Арсений — наверху. Он сдавал Шуйским роды.

Тишина стала абсолютной.

Я слышал, как трещит печь. Как капает вода с плеч Кравцова. Как где-то — очень далеко, на улице — каркнула ворона.

— Что вы несёте, — сказал я. Тихо.

— Правду, Арсений Сергеевич. — Кравцов положил передо мной первый лист. — Вот. Список родов, которые вы нам помогли… оформить. За три года. Шесть родов. Вы входили в доверие — вы умели, вы обаятельный были и хитрый, не то что нынешний. Узнавали, у кого что есть. Где земля, где деньги, где слабое место. И сдавали нам. За процент. Хороший процент. На него вы и жили — играли, гуляли. Не на отцовские деньги. Отцовских вы не брали — гордым были. А на наши — брали. За проданные роды.

Я смотрел на лист. Шесть фамилий. Незнакомых. Напротив каждой — суммы, даты. И внизу — подпись. «А. Воронцов».

Моя подпись. Та же, что на февральском договоре. Та же, что я ставил последние недели на бумагах Корнеевой.

— Это можно подделать, — сказал я. И сам услышал, как неубедительно это прозвучало.

— Можно, — согласился Кравцов. — Только зачем мне это? Я Шуйских топлю этой папкой не меньше, чем вас. Тут вся схема — с вашим участием. Я мог бы её Игорю Витальевичу продать — он бы заплатил, чтоб она не всплыла. А я привёз её сюда. Бесплатно. Потому что мне уже всё равно. — Он посмотрел на меня. — Я не подделывал, Арсений Сергеевич. Я двадцать лет всё подделывал — а это не стал. Это настоящее.

Я обернулся.

Не хотел — но обернулся. На своих.

Лиза стояла у стены белая. Смотрела на меня. И в её глазах было то, чего я боялся больше всего, — не недоверие даже, а вопрос. Сеня, это правда? Ты — ты был таким?

Паша сидел, вцепившись в край стола. Рыжий, бледный, с лицом человека, которого ударили в спину. Он назвал меня своим. Неделю назад. За этим столом он сказал мне «спасибо, что нашёл меня». А теперь смотрел — и не знал.

Морозова. Холодная, прямая. Тридцать лет пряталась — и вышла. Ради чего? Ради человека, который, оказывается, сам торговал родами, такими же, как её отец?

Безухов.

На Безухова я смотреть не мог. Но посмотрел. Старик сидел очень прямо. Лицо — каменное. Тридцать лет назад у него сожгли семью люди, на которых — если Кравцов не врал — потом работал я. Прежний я. И этот старик мне поверил. Открыл чемодан, который не открывал тридцать лет. Услышал голос мёртвой жены. Вышел из своей избы. Ради меня.

И теперь сидел и смотрел на человека, который мог быть — на той стороне. На стороне тех, кто его сжёг.

Я открыл рот. И не нашёл, что сказать.

Потому что — и это было самое страшное — я не знал, врёт Кравцов или нет.

Я не помнил.

Вот в чём был весь ужас. Любого другого обвинения я бы не испугался — я бы проверил, нашёл документы, доказал. Я аудитор. Я умею. Но это обвинение я проверить не мог. Потому что единственный архив, в котором лежала правда, — был у меня в голове. А он был стёрт. Чужая память выдавала мне двенадцать лет финансового аудита, начальницу Ирину Петровну, проект «Союзагро» — но про прежнего Арсения, про эти три года, про шесть родов — молчала. Пусто. Чёрная дыра.

Я не знал, кем был.

Я знал только, кем стал.

И впервые за всё это время — за все недели, за весь Совет, за всю борьбу — моё единственное оружие, моя голова, мой аудит, — оказалось бесполезным. Потому что нельзя проверить то, чего не помнишь.

— Арсений Сергеевич, — тихо сказал Салтыков. Он держал в руках лист, который Кравцов положил на стол. Читал. — Это серьёзное обвинение.

— Я знаю.

— Это правда?