Страница 79 из 83
— Никакой отсрочки, — сказал он.
Игорь Витальевич повернулся к нему.
— А ты кто такой, чтобы…
— Я Андрей Григорьевич Безухов, — сказал старик. — Земля. Младшая ветвь. Тридцать лет назад, в девяносто третьем, твои люди, Игорь, сожгли мой дом. С моей женой. И моим сыном. Сыну было шесть лет. — Он смотрел на Шуйского в упор, и в выцветших глазах его горело что-то такое, от чего даже Игорь Витальевич, огненный, замолчал. — Ты тогда хотел мою землю. И получил. Я не пришёл за местью — мне сказали, что месть пустая, и это правда. Я пришёл, чтобы это кончилось. Здесь. Сегодня. Чтобы больше ни у кого не сожгли дом с детьми ради куска земли.
В клубе стояла мёртвая тишина. Даже Игорь Витальевич не нашёл, что ответить.
— Никакой отсрочки, — повторил Безухов. — Тридцать лет ждали. Хватит. Решаем сейчас.
И тогда заговорила Морозова. Тоже встала.
— Поддерживаю, — сказала она. — Род Морозовых. Воздух. Мой отец, Илья Данилович, восемь лет задыхался от того, что делали с ним Шуйские. Умер от рака лёгких. Воздушный род — задохнулся. Я тоже за то, чтобы решать сейчас.
Паша встал.
— Род Горчаковых. Вода. Мой отец мёртв из-за них. Решаем сейчас.
Я встал.
— Род Воронцовых. Земля. Мой отец, я почти уверен, тоже мёртв из-за них. Решаем сейчас.
Салтыков обвёл взглядом всех. Пятеро стояли. Один Игорь Витальевич сидел — огромный, багровый, но впервые он был таким подавленным. Рядом с ним сидел Денис, белый, с каменным лицом, понимающий, что это он всё обрушил.
— Совет проголосовал, — сказал Салтыков. — Отсрочки не будет. Переходим к решению.
Он встал. И заговорил — формулами, старыми словами, которые тридцать три года никто не произносил.
— Совет родов рассмотрел дело по обвинению рода Шуйских в нарушении Уложения. Установлено: подкуп должностных лиц — нотариусов Голицына и Воронина, заверявших поддельные подписи. Воздействие на волю должника запрещённым средством. Использование подсадных лиц. Доведение до гибели членов родов Безуховых, Морозовых, Горчаковых, Воронцовых на протяжении тридцати лет. Готовность к подлогу документов, зафиксированная на записи. И — подлог, совершённый прямо на заседании Совета.
Он сделал паузу.
— По статье одиннадцать-четыре Уложения, — сказал Салтыков, — Совет признаёт все договоры между родом Шуйских и пострадавшими родами, заключённые обманным путём, — ничтожными. Долг рода Воронцовых перед родом Шуйских — ничтожен. Имущество, отнятое у родов Горчаковых, Морозовых, Безуховых обманным путём, — подлежит возврату.
Я слушал и не верил. Ничтожен. Долг — ничтожен. Особняк — наш. Чисто. Без полутора лет суда.
— И, — продолжил Салтыков, — Совет налагает на род Шуйских компенсацию в тройном размере…
И в этот момент дверь клуба распахнулась.
Морозный воздух хлынул внутрь. На пороге стоял человек припорошённый снегом, в распахнутом пальто, тяжело дышащий, будто долго бежал. Он обвёл взглядом клуб — пять родов за столом, Шуйских напротив, Салтыкова в центре.
И я его узнал.
Это был Кравцов.
— Стойте, — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Не выносите решение. У меня… — он сглотнул, — …у меня есть то, что изменит всё. Про Воронцовых. Про Сергея Андреевича. Про то, как он умер на самом деле.
Он шагнул внутрь.
— И про то, кто такой ваш Арсений Сергеевич. На самом деле.