Страница 74 из 83
— Мне есть наверное, на что злиться, — сказал я. — Только я не помню, на что. Я знаю, что прошлый Арсений отца, наверное, ненавидел — раз так жил, раз спился, раз с Лопухиным связался против отцовской воли. Где-то там, в стёртой памяти, у меня к отцу целый счёт. Я просто его не вижу. И знаешь, что хуже всего?
— Что?
— Что я не могу с ним помириться. Ты — можешь. Через эту вот работу. Ты для отца это делаешь — и это и есть примирение. А я с отцом помириться не могу, потому что не помню ссоры. Я даже не знаю, за что мириться. Я просто хожу по его дому и пытаюсь… — я поискал слово, — …познакомиться с ним уже мёртвым, как говорится задним числом.
Паша молчал.
— Получается? — спросил он.
— Иногда. — Я посмотрел в окно. — Вот сегодня Прохор Гаврилыч рассказал, что отец деревню тридцать лет на плаву держал. Дорогу строил, школу спасал, а я этого не знал. И когда узнал — отец стал чуть ближе. Реальнее. Я по кусочкам его собираю. Из чужих рассказов. Из его записей. Как пазл, в котором половина деталей потеряна.
— Соберёшь, — сказал Паша.
— Может быть. — Я встал. — Спи, Паша. Завтра рано вставать.
— Угу. — Он не двинулся. — Арсений.
— Да?
— Спасибо. Что влез в это. Что меня нашёл. Я бы сам никогда, сто пудово сидел бы в Питере, злился на отца дальше. А теперь хоть что-то правильное делаю. Спасибо.
— Это тебе спасибо, — сказал я. — Без тебя я бы в этих двадцати двух делах утонул. Ты их в систему собрал. Это твоя работа.
— Это моя работа, — согласился Паша. И впервые за вечер чуть усмехнулся. — Программист на службе у магического Совета родов. Если б мне год назад сказали — я б ржал.
— А теперь?
— А теперь — нормально. — Он открыл ноутбук обратно. — Иди спать. Я ещё посижу. Климовых до разберу. Дело номер девять. Пусть хоть в нашем списке будут не строчкой, а людьми.
Я ушёл. А он остался сидеть в темноте, разбирать чужое горе, потому что своё разобрать не мог.
Но больше всего меня поразил разговор, который я подслушал случайно.
Безухов и Никифор Палыч. Двое стариков. На четвёртую ночь.
Я опять не спал — последнее время плохо спалось, слишком много всего — и шёл на кухню, когда услышал голоса. Тихие. Остановился в коридоре, не стал входить.
Они сидели на кухне вдвоём. Никифор Палыч и Безухов. На столе — чайник, две кружки. Свеча — Никифор Палыч всё-таки нашёл для старика свечу чтобы ему было привычнее, и они сидели при свече, не зажигая лампу.
— …а я думал, не доживу, — говорил Безухов. — Думал, помру в той избе, и найдут меня по весне, когда Прохор приедет. И похоронят там же, в Малом. Рядом с пустыми домами. И всё.
— Я тоже об этом думаю, Андрей Григорьевич, — сказал Никифор Палыч. — В моём возрасте грех не думать. Восемьдесят мне. Кто меня хоронить будет — не знаю. Родных нет. Был Сергей Андреевич — да помер раньше меня, не по порядку. Теперь вот барин, Арсений Сергеевич. Может, он. Если переживёт старика.
— Переживёт, — сказал Безухов. — Молодой.
— Молодой-то молодой. Да жизнь у него такая, что не загадаешь. — Никифор Палыч помолчал. — Я его маленьким помню, Андрей Григорьевич. Арсения. Хороший был мальчишка. Добрый. А потом — как подменили. Лет в семнадцать. Отца не слушал, пил, гулял. Я смотрел и сердце разрывалось — вижу же, что катится парень под откос, а сделать ничего не могу. Не моё дело — дворецкий я, не отец.
— А что Сергей?
— А Сергей Андреевич мучился. Сильно. Он сына любил — а сын его в упор не видел. Сергей Андреевич мне говорил: «Палыч, я всё потерял — жена в монастыре, дочь за границей, сын в казино. Один ты остался». А я что — я слуга. Какое утешение от слуги.
— Большое утешение, — сказал Безухов. — Я бы тридцать лет назад за такого слугу полжизни отдал. Чтоб было с кем словом перемолвиться. А у меня — никого. Зелень одна.
Они помолчали.
— Я вот что думаю, Андрей Григорьевич, — сказал Никифор Палыч. — Странная штука вышла. Арсений Сергеевич память потерял — а стал лучше, чем был. Будто старого Арсения, дурного, выбило, а на его месте возродился новый. Хороший. Какого Сергей Андреевич всю жизнь ждал. Только Сергей Андреевич не дожил, чтоб увидеть.
— Обидно, — сказал Безухов.
— Обидно. — Никифор Палыч помолчал. — А может, и не обидно. Может, оттуда, сверху, Сергей Андреевич видит. И радуется. Что сын стал таким каким он его хотел видеть. Я в это верю. Иначе совсем тяжело.
— Я в Бога-то не очень, — сказал Безухов. — После того, как у меня семью сожгли, какой Бог. Был бы Бог — не дал бы этому случится. Но в то, что мёртвые видят, — в это верю. Жена моя — точно видит. Я её чувствую иногда. Особенно когда с саженцами вожусь. Будто стоит за плечом и смотрит. — Он помолчал. — Вчера, когда я чемодан открыл, — я её прямо услышал. Голос. «Иди, Андрей. Хватит прятаться». Тридцать лет молчала — а тут заговорила.
— О, как, значит, время пришло, — сказал Никифор Палыч.
— Значит, пришло.
Чайник звякнул — кто-то подливал чай.
— Никифор Палыч, — сказал Безухов. — А вот скажи. Тебе не страшно? В нашем возрасте ввязываться в это всё. Совет, Шуйские. Это ж опасно. Молодым опасно, а нам тем более. Сердце прихватит — и всё.
— Страшно, Андрей Григорьевич, — спокойно сказал Никифор Палыч. — Конечно страшно. Но знаете что? Мне больше страшно другое. Что я помру, ничего не сделав. Сорок один год прослужил — стол накрывал, бельё гладил, пыль вытирал. Полезное дело, не спорю. Но мелкое. А тут, впервые, большое дело. Я барину могу помочь не котлету подать, а род спасти. Это другое. За это и помереть не жалко. — Он помолчал. — Я ж не дурак, Андрей Григорьевич. Я понимаю — я старик, проку от меня в этом Совете немного. Гусь да блины. Но я хоть рядом, хоть причастен к этому. И это намного больше, чем я за сорок лет сделал.
— Гусь у тебя знатный, — сказал Безухов.
— Стараюсь, — сказал Никифор Палыч, и я услышал, что он улыбается.
Они снова замолчали. Потом Безухов сказал тихо:
— Хорошо тут у вас, Никифор Палыч. В этом доме. Тепло. Я отвык от такого. Тридцать лет один. А тут — люди. Молодые. Шумные. Девочка эта, Лиза, — боевая, на отца похожа. Парень рыжий — Паша — добрый, хоть и колючий. Огненный — Дмитрий — серьёзный, дед его был серьёзный, и этот в деда. И барин ваш. — Он помолчал. — Знаешь, я ехал сюда и думал — сделаю дело и вернусь в свою избу. К зелени. А теперь думаю — может, и не вернусь пока, останусь на время. Может, останусь. Если барин позволит. Тут живые люди. А там — мёртвая деревня и я в ней.