Страница 57 из 83
Через четыре минуты они зашли — Салтыков в коротком чёрном плаще, с термосом в руке, Паша с неизменным рюкзаком и в той же серой парке. От Салтыкова тянуло холодом улицы и чуть-чуть табаком — он, похоже, курил по дороге.
— Зачем термос? — спросил я.
— Чай. — Он поставил его на тумбочку в прихожей. — Будем в машине у ресторана сидеть — пригодится. Так то ноябрь на дворе.
Мы прошли в кабинет. Паша сразу сел за стол, расстегнул рюкзак, достал маленькую коробочку. Открыл — внутри лежал диктофон размером с пятирублёвую монету, тёмный, плоский, с зажимом на обороте.
— Купил утром в «Шпион-сервисе» на Бауманской, — сказал он. — Кэшем. Камер на входе нет, я специально уточнил у продавца. Запись — двенадцать часов непрерывно. Включается вот этой кнопкой, выключается ей же. Слышит на четыре метра в открытом помещении, на полтора — через карман или ткань.
— Куда крепить?
— Под лацкан пиджака, с изнанки. — Паша показал на свой воображаемый лацкан. — Или под ворот свитера, если в свитере пойдёшь. Пиджак ты на встрече не снимешь — это нормальная одежда, в нём и сидят. Зажим тонкий, через ткань не прощупывается. Снаружи не видно вообще ничего.
— А если будет жарко и попросят раздеться?
— Пиджак на деловой встрече не снимают, Паш. — Он осёкся, поправился: — То есть — Арсений. Привычка. В общем, пиджак остаётся на тебе по умолчанию. Никто его не тронет. Это не пальто, которое сдают в гардероб.
— А если они будут шептаться?
— Не будут, — сказал Паша уверенно. — Тебя позвали говорить. Шёпотом серьёзные предложения не делают. Они будут говорить нормальным голосом, в своей зоне комфорта. А лацкан — это полтора метра от их рта. Слышно будет отлично.
— Ладно. Тестируем.
Паша включил диктофон, кивнул мне.
— Скажи что-нибудь.
— Арсений Воронцов. Вторник, одиннадцатое ноября. Тест связи.
Паша остановил запись, поставил воспроизведение. Из крошечного динамика донёсся мой голос — чистый, без шумов.
— Работает, — сказал он. — Заряда полно.
— Спасибо.
— Не благодари. Просто возвращайся.
Лиза приехала в одиннадцать сорок. Влетела в прихожую, на ходу снимая куртку, раскрасневшаяся с мороза.
— Не опоздала?
— Нет.
— Дай галстук завяжу. Сам криво завяжешь, я тебя знаю.
Я не возражал. Она завязала — серый галстук, тот же, в котором я ходил к Голицыну. «На счастье», — сказала она и расправила узел. Пиджак я надел тёмно-синий, единственный приличный, который нашёлся в шкафу отца и сел почти впору. Паша закрепил диктофон под левым лацканом, с изнанки, придирчиво осмотрел снаружи — ничего не было видно. Лиза для верности тоже проверила, повернув меня к свету. Паша протестировал запись в последний раз — всё работало.
В одиннадцать сорок пять я был готов.
В прихожей все молчали. Лиза стояла у двери, скрестив руки на груди. Салтыков — у окна, смотрел во двор. Паша устроился в гостиной за моим ноутбуком, открыл приложение с геолокацией — синяя точка на карте, это был я. Никифор Палыч стоял в коридоре, в той самой жилетке, с пуговицей, пришитой криво.
— Я пошёл.
— Иди, — сказала Лиза.
Я вышел.
До «Турандот» было минут десять пешком. По Маросейке, через Покровские ворота, мимо памятника Грибоедову, который стоял засыпанный снегом и смотрел на бульвар со своим обычным выражением вечной грусти, на Тверской бульвар.
Я шёл не торопясь. Снег падал крупными хлопьями, ложился на плечи, на воротник. Тротуары были мокрые, но не скользкие — соль ещё работала, дворники постарались. Москва жила своей дневной жизнью: люди с пакетами, курьеры на электровелосипедах, кто-то выгуливал собаку в зимнем комбинезоне — собаку, не себя.
По дороге я повторял про себя то, что говорил вчера Салтыков. Не строить сценарий заранее. Слушать. Считать. Не показывать, что знаю больше, чем он думает. Аудитор приходит не с готовыми ответами — аудитор приходит с вопросами.
Я повторял это и понимал, что тревога никуда не делась. Не паника — нет, до паники было далеко. Просто тяжесть в груди. Как перед операцией под местным наркозом: ничего страшного, ты в сознании, тебе не больно, но всё равно неприятно лежать и ждать, пока начнут.
Я думал — пройдёт. Дойду до ресторана, и пройдёт.
Не прошло. Но к двери я подошёл ровно — без дрожи в руках, и этому был рад.
«Турандот» оказался именно таким, каким я его представлял по фотографиям и отзывам.
Швейцар в ливрее открыл мне массивную дверь. Внутри было то, что и должно быть в одном из самых дорогих ресторанов Москвы: позолота, лепнина, расписные потолки, тяжёлые портьеры, фарфоровые вазы в человеческий рост, хрустальные люстры. Помпезно до избыточности, не в моём вкусе, но впечатление производило — на то и расчёт. Туристов с телефонами не было: сюда не заходят просто посмотреть, сюда приходят те, кто может позволить себе здесь обедать.
Метрдотель — высокий, в безупречном смокинге, с прямой спиной — встретил меня сразу, едва я переступил порог.
— Господин Воронцов?
— Да.
— Прошу за мной. Кабинет «Восточный», второй этаж.
Он повёл меня — мимо главного зала, где под звон посуды обедали люди, по широкой лестнице с ковровой дорожкой, по коридору с дверями. На каждой — табличка: «Китайский», «Японский», «Индийский». У последней, с табличкой «Восточный», метрдотель остановился, чуть поклонился и открыл дверь.
— Прошу.
Кабинет был небольшой — человек на шесть-семь, не больше. Круглый стол посередине, стулья с резными спинками, ковёр с восточным узором, тяжёлая бронзовая люстра под потолком. Единственное окно выходило, судя по всему, во внутренний двор и было занавешено плотной шторой. Свет шёл от ламп под абажурами — мягкий, приглушённый, золотистый.
За столом сидел один человек.
Я узнал его сразу. Высокий, худощавый, в тёмно-сером костюме. Узкое лицо, острые скулы, тёмные волосы, подстриженные коротко и аккуратно. Перед ним на столе стоял фарфоровый чайник и две чашки. Больше ничего.
— Арсений Сергеевич. — Он не встал, только указал на стул напротив. — Прошу.
Денис Шуйский.
Метрдотель за моей спиной бесшумно закрыл дверь.
Я подошёл к столу и сел.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.
Это была не дуэль взглядов — никто не пытался передавить. Это было знакомство, аккуратное и обоюдное. Мы видели друг друга впервые и собирали первое впечатление.