Страница 56 из 83
Глава 17. Пуговица
Проснулся я в семь.
Без будильника — будильник я не ставил, просто открыл глаза и понял, что больше не усну. В кабинете было ещё темно. Ноябрьское утро тянется долго, неохотно, как будто рассвет каждый раз сомневается, стоит ли вообще начинаться. За окном на липе лежал снег — за ночь нападало прилично, ветка прогнулась под белой шапкой.
Я полежал минут десять. Не мог собраться. В полдень мне предстояло сесть напротив человека, который, скорее всего, отдал приказ убить отца, пить с ним чай и говорить «давайте обсудим». Хороший повод не вставать вообще.
Я и не вставал.
Лежал и почему-то думал про Никифора Палыча. Про его жилетку. Про пуговицу, которую он семь лет носит в кармане и не пришивает.
Вчера за столом он впервые сел вместе с нами. И сказал, что отец был лучшим человеком, какого он знал. И что я раньше был дурак, а теперь не дурак.
Я подумал — мне через четыре часа выходить из дома. Старику восемьдесят. Жилетка его. Дом мой. Не сделаю сейчас — потом, может, и не сложится.
Я встал.
Умылся холодной водой. Спустился вниз.
На кухне Никифор Палыч уже стоял у плиты.
Он всегда вставал раньше меня — за три недели я ни разу не спустился так, чтобы его там не было. Когда он спал и спал ли вообще — оставалось загадкой.
— Доброе утро, барин. — Он не обернулся, помешивая что-то в кастрюле. — Овсянка на молоке с яблоком и мёдом. И кофе. Через десять минут.
— Никифор Палыч. У вас есть набор для шитья?
Он повернулся. Медленно.
— Барин?
— Иголка, нитки. Тёмно-зелёные, если есть. Под вашу жилетку.
Он стоял у плиты — невысокий, в фартуке поверх жилетки. Взгляд опустился вниз, на место, где не хватало пуговицы. Снова поднял.
— Есть, барин. В буфете, верхний ящик слева.
— Принесите, пожалуйста.
Он не двинулся.
— Барин.
— Никифор Палыч. Принесите.
Он постоял ещё секунду. Снял кастрюлю с огня — медленно, чтобы каша не подгорела, пока его нет. Вытер руки о фартук. Пошёл к буфету.
Достал коробку — старую, металлическую, из-под советских леденцов, с выцветшим рисунком на крышке: Дед Мороз со Снегурочкой. Поставил на стол. Открыл. Внутри — пуговицы разных размеров, мотки ниток, иглы в подушечке, тонкий напёрсток.
— Сядьте, — сказал я.
Он сел. На тот стул у окна, на котором сидел вчера. По-прежнему непривычно — нам обоим.
— Снимите жилетку.
— Барин, я сам всё пришью…
— Никифор Палыч.
Он замолчал. Расстегнул жилетку — пуговицы тёмно-зелёные, костяные, маленькие. Снял через голову, осторожно, как снимают что-то, что носят давно. Положил передо мной на стол.
— Пуговицу.
Он полез во внутренний карман брюк. Достал очень осторожно— оттуда, из-за пазухи, как достают что-то очень важное — маленькую тёмно-зелёную пуговицу. Точно такую же, как остальные. Положил рядом с жилеткой.
Семь лет в кармане. Носил каждый день и не пришивал.
Я взял её, покрутил в пальцах. Она была гладкая — отполированная за семь лет прикосновениями. Не «завалявшаяся в кармане», а — хранимая.
— Никифор Палыч.
— Слушаю.
— Я в жизни не пришивал пуговиц. Имейте в виду — результат может вас расстроить.
— Я научу, барин.
— Спасибо.
И он научил.
Он сидел рядом, в рубашке, без жилетки, и показывал. Как продеть нитку в иглу — с первого раза я не попал, со второго тоже, с третьего попал. Как сделать узелок на конце — этот узелок Никифор Палыч завязал сам, мои пальцы не справились. Как поставить пуговицу на место — он ткнул пальцем: «вот сюда, барин, видите метка осталась». Как прошить крест-накрест — «четыре прохода, барин, не больше; больше — это уже перебор». Как завязать узелок с обратной стороны и обрезать нитку.
Я работал минут двадцать. Никифор Палыч молчал. Один раз кашлянул — когда я чуть не прошил насквозь шёлковую подкладку.
— Аккуратнее, барин. Подкладка тонкая. Сергей Андреевич мне эту жилетку в две тысячи третьем заказывал, к юбилею.
— У отца хороший вкус был.
— Очень хороший, барин.
Я закончил. Завязал узелок, обрезал нитку маленькими ножницами из коробки. Поднял жилетку, посмотрел на свою работу.
Пуговица сидела чуть криво. Не сильно — едва заметно. Но я видел.
— Криво, — сказал я.
— Чуть-чуть, барин.
— Сильно?
— С двух шагов не видно.
— Можно перешить?
— Не надо. — Никифор Палыч взял жилетку, развернул, посмотрел на пуговицу так, как смотрят на что-то очень дорогое. — Ровно — это магазин. Кривовато — это от руки. Видна работа. Хорошо.
Он надел жилетку через голову. Застегнул — все шесть пуговиц, теперь все шесть. Поправил.
Постоял минуту. Молча.
Потом сел обратно на стул и закрыл лицо руками.
Не плакал. Просто сидел, закрыв лицо.
Я не знал, что делать, и ничего не делал. Стоял рядом и ждал.
Через минуту он опустил руки. Глаза сухие. Просто — другие. Как будто из них что-то ушло. Большое, тяжёлое — и наконец ушло.
— Благодарю, Арсений Сергеевич, — сказал он.
Это был первый раз, когда он назвал меня не «барин», а по имени-отчеству. Как взрослого. Как сына Сергея Андреевича.
— Не за что, Никифор Палыч.
— Есть за что. — Он помедлил. — Кашу подогреть, барин?
— Не надо. Поедим как есть.
Он достал две тарелки, разложил овсянку, налил кофе из турки. Сел напротив.
Овсянка была хорошая — не склизкая масса из школьной столовой, а настоящая, с кусочками печёного яблока и ложкой тёмного мёда. Я ел и думал, что ещё месяц назад человек, в чьём теле я теперь живу, по утрам наверняка не ел вообще — приходил под утро из «Альбатроса» и валился спать. А я сижу на кухне, ем овсянку, которую сварил восьмидесятилетний старик, и впереди у меня встреча, к которой невозможно подготовиться.
— Никифор Палыч.
— Да, Арсений Сергеевич.
— Сегодня в полдень я ухожу. Вы вчера слышали.
— Слышал.
— Если что-то пойдёт не так — у Лизы, Димы и Паши есть план.
— Знаю, что есть план. — Он отпил кофе. — Вы вернётесь, барин.
— Откуда такая уверенность?
— Сорок один год опыта. И Сергей Андреевич на такие встречи ходил много раз. И каждый раз возвращался. — Он посмотрел на меня. — Кушайте овсянку, Арсений Сергеевич. Остынет — будет невкусно.
В одиннадцать ноль три позвонил Салтыков.
— Мы уже подходим. Со мной Паша. Лиза будет минут через двадцать.