Страница 51 из 83
— Тогда идите. И передайте вашему Никифору Палычу… — она помедлила, — …передайте, что пуговицу можно носить в кармане сколько угодно. Это не стыдно. Я свои папки семь лет в коробке держу. Но однажды, и возможно, не сегодня, не завтра, но однажды — их надо открыть. Иначе они ломаю тебя. Изнутри.
Я кивнул.
Встал и пошёл к двери.
Кот у её ног открыл один глаз, посмотрел на меня.
— Арсений, — сказала Морозова.
— Да?
— Барсик вас принял. — Она смотрела на кота. — Он чужих не любит. На незнакомых шипит, прячется. А вы вошли — и он к двери пошёл — Поздороваться. Барсик — он чувствует людей лучше меня. Воздушный кот. — Она впервые чуть улыбнулась. — Если Барсик вас принял это значит, вы не врёте. Этого уже достаточно.
Я вышел.
На улице — в Хамовниках, во дворах, под голыми деревьями — я остановился и выдохнул.
Я чуть было не облажался. Полностью. Пришёл с питчем — и получил «вон». Я был на волосок от того, чтобы потерять четвёртого. И спасло меня не мастерство переговоров, не аргументы и не цифры.
Спасло меня то, что я перестал быть аудитором. На минуту. Перестал считать и продавать — и просто рассказал про пуговицу Никифора Палыча. Про то что скучаю по отцу. Про живую боль вместо мёртвой презентации.
Земля в голове, сказал Салтыков. Дар Воронцовых — думать.
Но сегодня меня спас не дар. Сегодня меня спасло то, что я — человек. Который скучает по отцу, которого не помнит. Который заметил пуговицу старика. Который остановился, услышав, как кашляет старый кот.
Я достал телефон. Хотел позвонить Лизе — рассказать об этом.
И в этот момент телефон зазвонил сам.
Незнакомый номер. Московский.
Я снял.
— Арсений Сергеевич Воронцов? — Голос мужской. Незнакомый. Вежливый. Слишком вежливый.
— Да.
— Меня зовут Денис Игоревич Шуйский. — Пауза. — Шуйский. Денис Игоревич. Сын Игоря Витальевича.
Сын главы рода.
Тот, который приезжал в Воронцово смотреть участок. Тот, кого видел Прохор Гаврилыч.
— Слушаю, — сказал я. Голос у меня не дрогнул. Я этому был рад.
— Арсений Сергеевич, нам нужно встретиться. Лично. Без адвокатов. Без Кравцова. Вы и я.
— Зачем?
— Затем, — сказал Денис Шуйский, и в его вежливом голосе появилось что-то новое, холодное, — что мой отец хотел бы кое-что обсудить. По поводу ваших… — он сделал паузу, подбирая слово, — …новых знакомств. Салтыков. Горчаков. И, насколько я понимаю, сегодня — Морозова.
Я молчал.
Они знали.
Про Салтыкова. Про Горчакова. Про Морозову — сегодня. Через час после того, как я вышел из фонда.
Они следили. За мной. За всеми, к кому я приходил.
Фора кончилась.
— Молчите, — сказал Денис Шуйский почти ласково. — Это правильно. Молчание — золото. Но встретиться нам придётся. Завтра. В полдень. Я пришлю адрес. Приходите один. И вот что, Арсений Сергеевич…
— Да?
— Не делайте глупостей до завтра. Не звоните вашим… новым друзьям. Не предупреждайте их. Просто приходите. Поговорим как взрослые люди. По-родственному.
— Мы не родственники.
— Все роды — родственники, — сказал Денис Шуйский. — Дальние. Очень дальние. Но родственники. До завтра, Арсений Сергеевич.
Я стоял во дворе в Хамовниках, под голыми деревьями, с телефоном в руке.
Снег шёл. Тихий, белый, пушистый.
Они знали всё.
И завтра в полдень мне предстояло сесть за стол с человеком, который, возможно, убил моего отца.
Одному.
Без адвокатов.
"По-родственному".
Я посмотрел на телефон. Денис Шуйский сказал — не звонить новым друзьям.
Я открыл контакты. Нашёл Салтыкова.
И позвонил.
Потому что человек, который говорит «не делай глупостей» и «не звони друзьям», — это человек, который боится именно того, что ты позвонишь друзьям.
Значит надо звонить.
— Дима, — сказал я, когда он снял. — Нам нужно поговорить. Всем. Сегодня. У меня. Это срочно.
— Что случилось?
— Шуйские знают. Всё. Про тебя, про Пашу, про Морозову. И завтра в полдень меня зовут на встречу. Одного.
Пауза.
— Я еду, — сказал Салтыков. — Паше позвони. И сестре. И — Арсений.
— Да?
— Никуда завтра не ходи, пока мы не обсудим. Слышишь? Ни-ку-да.
— Обсудим, — сказал я. — Для этого и зову.
Я убрал телефон.
Поднял воротник пальто.
И пошёл к метро — сквозь снег, сквозь Хамовники, сквозь город, который не знал, что в нём есть роды, дары и человек, который завтра в полдень сядет напротив своего врага.
Один.
Или — не один.
Это мы решим сегодня.