Страница 48 из 83
Воронцов — стихия Земли. Салтыков — Огонь. Горчаков — неукротимая Вода. Морозова — всепроникающий Воздух. Безухов — плодородная младшая Земля.
Ровно пять.
Я медленно опустил телефон на гладкую столешницу. Окинул тяжёлым, многозначительным взглядом застывшего Салтыкова, взбудораженного Пашу и сияющую Лизу.
— Пять, — глухо произнёс я.
Салтыков в ответ лишь медленно, утвердительно кивнул:
— Да, нас теперь пятеро.
Мы вчетвером сидели в любимом кабинете отца, при свете его старой зелёной лампы. И в эту секунду я впервые за долгие месяцы ощутил нечто похожее на то, что, вероятно, чувствовал отец, когда сама Земля говорила с ним. Это было не указание нужного направления, не туманная подсказка.
Это было абсолютное, всеобъемлющее согласие.
Словно нечто колоссальное, немыслимо древнее и бесконечно терпеливое — нечто, смиренно ждавшее своего часа долгих тридцать три года, — наконец-то шумно выдохнуло и пророкотало твёрдое: да.
— Никифор Палыч! — громко позвал я.
Старик материализовался на пороге настолько молниеносно, будто всё это время неподвижно дежурил под дверью. И я не удивлюсь, если так оно и было.
— К вашим услугам, барин.
— Сообразите нам, пожалуйста, плотный обед на пятерых.
Никифор Палыч неспешно обвёл нашу пёструю компанию мудрым, всё понимающим взглядом. Посмотрел на крупного, тёмного Салтыкова с его вечно горячими руками. На рыжего петербуржца Пашу, уткнувшегося в ноутбук со своей хитроумной диаграммой Ганта. На Лизу — мою сестру, которая ещё три недели назад свято верила, что в меня вселился чужой дух, а теперь сидела рядом и с горящими глазами делала пометки в телефоне.
— Почту за честь, барин, — с достоинством поклонился старик. — Сегодня подаём нежную курочку, томлённую в чугунке с картошечкой, горячие пельмени исключительно ручной лепки и наваристый домашний компот. Прошу к столу через сорок минут.
— Вы сами лепите пельмени?! — изумлённо распахнул глаза Паша. — Всё, Никифор Палыч, решено: я окончательно переезжаю к вам из Питера!
— Милости просим в наш дом, Павел Николаевич, — ничуть не удивился Никифор Палыч. — У нас на втором этаже аккурат четыре свободные гостевые комнаты простаивают.
И с чувством выполненного долга он удалился на свою вотчину — в кухню.
Мы остались одни.
За окном бесшумно падал пушистый, густой и ослепительно белый снег. В свои права окончательно вступал холодный ноябрь.
А на рабочем столе мирно лежали: толстый том «Уложения», старинный дедовский реестр Салтыковых, серая папка с документами, отцовский дневник и раскрытый ноутбук Паши с амбициозным планом проекта под кодовым названием «Совет».
Трое из пяти необходимых нам лидеров уже находились в этой самой комнате. Ещё двоих нам предстояло убедить в ближайшие дни.
На всё про всё у нас оставалось полтора года.
И теперь я был абсолютно уверен: этого времени нам точно должно хватить.