Страница 34 из 83
Когда я закончил, он ещё с минуту молчал, глядя куда-то поверх моей головы. Потом затушил окурок, поднялся из кресла и сказал буднично:
— Знаете что, Арсений. Идите-ка вы домой.
Я решил, что ослышался.
— Простите?
— Домой, говорю, идите. — Он стоял надо мной, большой и тёмный, и смотрел без злости, скорее устало. — История у вас красивая. Складная. Даже слишком складная: наследник в коме, чужая память, заговорившая земля, злодеи Шуйские, спящий Совет. Кино, а не история. А теперь посмотрите на неё с моей стороны дивана. Два года ко мне не ходит никто. Совсем никто, я почтальона по имени знаю от одиночества. И вдруг является наследник Воронцовых, про которого весь город рассказывал, что он игрок и пьяница, — и предлагает мне ровно то единственное, ради чего меня можно выманить из этой берлоги. Дедово наследство. Совет. Приманку лучше не придумает и профессионал. Вы бы на моём месте что заключили?
Внутри у меня всё осело, как земля в распутицу. Потому что возразить было нечего — его логика была безупречна.
— Что меня прислали Шуйские, — сказал я. — Проверить, живой вы или пустой.
— Вот видите. Вы даже рассуждаете как они. — Он пошёл к двери, чтобы открыть её передо мной.
— Я рассуждаю как аудитор, это профессиональное — просчитывать, как тебя видит другая сторона. — Я не двинулся с дивана. — Дмитрий, подождите. Я понимаю ловушку, в которую попал: чем убедительнее я сейчас говорю, тем подозрительнее выгляжу. Любые слова играют против меня. Поэтому словами я доказывать не буду.
Он остановился, не дойдя до двери.
— А чем будете?
— Прохор Гаврилыч, староста с нашей тверской земли, обмолвился: огонь чувствует ложь. Не знаю, правда это или деревенская байка. Если правда — вам не нужно мне верить на слово. Проверьте сами.
Салтыков обернулся и смотрел на меня секунд пять, что-то взвешивая. Потом коротко велел:
— Руку.
Я протянул правую руку ладонью вверх. Он подошёл и накрыл её своей ладонью.
Ладонь была горячая. Не тёплая — горяченная, будто внутри у этого человека постоянно держится тридцать девять или он только что грел руки над костром. Жар вливался в мою кожу, не обжигая: отчётливый, пульсирующий, живой. Салтыков прикрыл глаза и держал так секунд десять, а я сидел и слушал собственное сердце.
Потом он убрал руку и вернулся в кресло — уже другим человеком, без сторожевой настороженности в плечах.
— Земля, — сказал он негромко. — Точно земля. Слабая, спящая, но воронцовская — такое не подделаешь, кровь не гримируется. Не в ладони, правда, а где-то глубже, я такого расположения раньше не встречал… И врать вы мне не врали. Ни разу за пятнадцать минут. Я ведь не историю вашу слушал, Арсений, я жар слушал. Ложь холодная, от неё тянет, как от форточки в январе. А вы всю дорогу были тёплый, ровный. Так что извините за «идите домой» — проверить был обязан.
— На вашем месте я устроил бы то же самое, — сказал я, чувствуя, как сердце понемногу встаёт на место. — Только скучнее: с запросом документов и сверкой дат.
— Ну, у каждой стихии свои методы. — Он почти улыбнулся и вытряхнул из пачки третью сигарету, но закуривать не стал, крутил в пальцах. — У меня к вам встречное наблюдение, раз уж пошёл такой разговор. Вы сказали — дара нет. А дар есть. Просто он у вас не там, где положено. Ваш отец был сильный, дед мой говорил: у Сергея Воронцова земля в каждом шаге, куда ступит — там крепче. У вас земля не в шаге и не в руках. Она у вас в голове. Как будто ваша земля — это не «стоять крепко», а «думать крепко». Я такого не видел ни разу, но чувствую же — вот оно, работает.
Думать крепко. Аудитор. Земля, которая проявляется не через тело, а через мышление: прочитать договор и увидеть то, чего не видят другие. Отец услышал от земли «он вернётся — не тот, но он» — и вот оно, объяснение: не тот, потому что канал другой. Но он, потому что кровь та же.
— Дед вам про такое рассказывал? — спросил я.
— Дед рассказывал про всё на свете, только я в шестнадцать лет слушал вполуха, о чём теперь жалею каждый день. — Салтыков кивнул на фотографию на каминной полке. — Он был последним, кто читал Уложение от корки до корки. Председательствовал в Совете тридцать лет, с шестьдесят третьего. Последнее заседание провёл четвёртого октября девяносто третьего, на следующий день после расстрела Белого дома, — экстренно, в этой самой квартире, за этим столом. Собралось шесть глав, и они решили Совет заморозить: власть в стране менялась, старые договорённости родов с государством переставали работать. Заметьте — заморозить, не распустить. Совет существует. Он просто не заседает, пока кто-нибудь его не разбудит.
— И за тридцать три года не разбудил никто.
— А кому надо? Роды разошлись по углам: кто в бизнес, кто в политику, кто в тень. А Шуйские сообразили первыми: нет Совета — нет контроля, делай что хочешь. Тридцать лет и делали: скупали, давили, подминали. Ваш Голицын — это мелочь, у них таких Голицыных десяток по стране. — Он посмотрел на меня в упор. — Дед умирал, зная, что Совет умрёт вместе с ним. И сказал мне тогда: Дима, если однажды к тебе придёт человек и скажет, что хочет собрать Совет, — выслушай его. И если он настоящий — помоги.
— И как, я настоящий?
— Жар у вас настоящий, остальное поглядим. — Он наконец закурил третью. — Но давайте о деле, Арсений. Что конкретно вы от меня хотите и — главный вопрос — что я с этого имею? Только не надо про справедливость, у меня на это слово изжога с юрфака.
Прохор Гаврилыч предупреждал: к гордым приходят с предложением.
— Про справедливость не буду. Буду про должность. Совет — минимум пять родов, и если мы его соберём, председателем должен стать тот, кто знает, как он устроен. То есть вы — как наследник деда. Дальше арифметика: Совет признаёт мой долг ничтожным и назначает Шуйским тройную компенсацию, это прецедент. После прецедента каждый род, который они обобрали за тридцать лет, понесёт своё заявление — двадцать два дела только в Москве, по стране десятки. Совет станет нужен всем. А вы будете его главой. Не сторожем дедовой квартиры — главой Совета родов.
Салтыков смотрел на меня, и сигарета дымилась в его пальцах, забытая.