Страница 21 из 83
В ящике лежали ручки, скрепки, бумага. И блокнот в кожаной обложке — старый, потёртый, с закладкой между страниц.
Я достал блокнот. Открыл наугад.
Записи отца. По делу. По работе.
Договор должен быть таким, чтобы вторая сторона его подписала. Подписала добровольно, без принуждения, сама. Иначе договор не работает. Принуждение это самообман.
Шуйские всегда ведут свою игру через нотариусов и юристов. В этом их сильное место, и в тоже время их слабое место. Сильное, потому что по бумагам всё идёт гладко. Слабое, потому что все бумаги остаются.
Если у тебя есть бумаги, то у тебя есть всё. Если у тебя нет бумаг, то у тебя нет ничего, даже если ты прав.
Аудит — это самая полезная профессия в этом мире. Жаль, что я не понял этого вовремя.
Я закрыл блокнот и ещё долго сидел и всё обдумывал.
Эту запись отец сделал, не зная меня. Я появился у Воронцовых только два месяца назад очнувшись после комы. До этого я был кто-то другой. Эту запись отец оставил за себя. Не за меня. И всё-таки она была направлена в мою сторону.
«Аудит — это самая полезная профессия. Жаль, что я не понял этого вовремя.»
Отец понял, но было уже слишком поздно.
Земля услышала позже. Услышала через меня.
Я работал всю ночь до утра и подготовил следующие материалы:
Первый лист, обзор всех двадцати двух дел, где Голицын фигурировал нотариусом в схемах Шуйских. С номерами дел, датами, суммами, исходом. Таблица.
Второй лист, анализ моего конкретного договора. Несоблюдение пункта 5.3 (отсутствие письменного подтверждения должника о получении уведомления), плюс факт нахождения должника в коме на момент якобы доставки уведомлений, плюс свидетельства медицинского персонала о невозможности подписания каких-либо документов.
Третий лист, выдержка из Уголовного кодекса, статья 202, с моими подчёркиваниями.
Четвёртый лист, образец заявления в Следственный комитет. Заполненный. С моей подписью. С завтрашней датой.
Заявление я никуда не собирался отправлять. Это был лишь реквизит для обоснования моих возможностей. Но реквизит должен был выглядеть готовым к отправке.
Я сложил всё в простую серую папку и положил папку на угол стола.
Посмотрел на часы. На часах было уже пять утра.
Через три часа Никифор Палыч выйдет, начнёт греть воду на чай. Через четыре часа я выйду из дома, возьму такси и поеду на Малую Бронную. К нотариусу Голицыну, на утренний приём, который у него проходил обычно без записи.
Я выключил настольную лампу.
Но из-за стола не встал — ещё минут пять сидел в темноте.
И думал не о Голицыне, я думал об отце.
Думал, как он, наверное, сидел вот так же в этом кресле много раз в эти же часы — два, три, четыре утра, — и работал. Год за годом. Один. С Шуйскими во вражде. Без сына, который бы помог. С сыном, который был на другой стороне.
Папа умер в сорок восемь.
Я подумал что это могло быть вовсе не от инсульта, а инсульт это уже было последствие. От того что он просто устал. Из за семи лет молчания земли, из-за вечно пьяного сына не вылезающего из казино, из-за Шуйских, которые подбирались к Лизе и из-за мамы, которую он сильно любил, но она тоже устала.
И в марте семнадцатого земля наконец заговорила и сказала: «Жди. Он вернётся.»
А отец уже не мог ждать.
Он сказал «буду ждать», но в его теле этого «буду» оставалось ровно два месяца.
Я встал и подошёл к окну.
Москва за окном была пустая, тёмная, промозглая. Один фонарь во дворе. Одна машина проехала по Колпачному переулку. Где-то там далеко гул МКАДа.
Я положил руку на оконное стекло. Стекло холодное.
— Папа, — сказал я, тихо, потому что в доме спал Никифор Палыч, и я не хотел его будить. — Я не знаю, кто я. Я не помню тебя. Я не тот Сеня и это всё правда.
Я постоял.
— Но я твоё дело доведу до победного. Так, как смогу это сделать. Так, как ты не успел. Земля сказала ждать и я здесь, я пришёл. Прости меня отец, что не застал тебя.
За окном пошёл первый снег. Он был не сильный, несколько крупных хлопьев, медленных, неуверенных. Они летели сверху, попадая через свет фонаря, потом терялись в темноте, потом снова появлялись.
Я смотрел на снег. И впервые за все эти дни мне было просто хорошо.
Я отошёл от окна.
Поднял свёрток с пола, развернул пергамент. Книга и нож. Не сегодня — сегодня я уже не успею прочитать «Уложение», и нож пусть полежит. Завернул обратно. Спрятал в нижний ящик стола, под папки.
Решил немного поспать здесь в отцовском кабинете, на узком кожаном диване у стены. Прямо так, в рубашке и брюках. Накрылся пледом, который висел, аккуратно сложенным, на спинке кресла.
Заснул через почти мгновенно.
Утром, без четверти девять, я проснулся от того, что Никифор Палыч поставил рядом со мной чашку кофе и тихо сказал:
— Барин, для похода к нотариусу хорошо бы одеть галстук.
Я открыл глаза.
— Откуда знаете, что я собрался к нотариуса?
— На столе раскрытая серая папка, — Никифор Палыч кивнул на стол. — Внутри неё заявление в Следственный комитет, сверху чуть сдвинутые выписки из реестра нотариальной палаты. Догадаться нетрудно, барин.
— Вы читали?
— Нет. Я не читаю чужих бумаг, барин. Я только мельком увидел, то что сверху.
— Спасибо за кофе.
— Не за что, барин. Какой галстук принести вам синий или серый?
Я подумал.
— Серый.
— Серый будет правильнее. Синий для нотариуса немного нагло.
Он вышел.
Я сел на диване, сделал глоток кофе. Кофе был хороший крепкий, чуть с горчинкой, с одной ложкой сахара (Никифор Палыч помнил, что я люблю с сахаром, хотя я ему этого не говорил; видимо, помнил за прошлого Арсения; и в этом, оказывается, мы тоже совпадали).
Я посмотрел на серую папку на углу стола.
И встал.
Новый день начинался.