Тор: Бог-Инженер

Когда сыновья распрощались и Локи вышел, Всеотец долго не двигался. Потом сказал не громко:

— Достаточно.

Знак в палате целителей погас, Хлидскьяльв перестал слышать. Один тяжело поднялся с трона и пошёл к жене.

Фригга была в малых покоях, в которых она работала, когда не хотела, чтобы её видели. На столе лежало шитьё, к которому она снова не прикасалась. У окна стояла ваза с поздними северными цветами, Один не знал, кто их принёс и когда, но они были свежие. Фригга сидела у окна и смотрела во двор, и Один сразу увидел по её плечам, что она плакала — не сейчас, чуть раньше, но уже взяла себя в руки.

Он подошёл и положил ладонь ей на плечо.

— Слышала? — спросил он тихо.

— Слышала.

У супруги Всеотца были свои способы знать всё. Они не обсуждали этих способов, они просто ими пользовались, и оба уважали способы друг друга.

— И что думаешь? — спросил он.

Фригга повернула к нему лицо. Глаза у неё были сухие. Но в самом краю глаз лежала тонкая ясная радость, какую матери всю жизнь учатся прятать, потому что эту радость нельзя показывать явно, слишком она хрупкая.

— Он сказал брату «прости меня», — сказала она. — Тор в первый раз сказал брату «прости меня», Один. За тысячу лет.

— Я заметил.

— И Локи… — Она подбирала слова. — Локи не пошутил в ответ. Он мог. Он умеет. Но не стал.

— И это я заметил.

— Что с ним, Один? — спросила Фригга. — Что с нашим старшим?

Один молчал.

Он знал многое, чего Фригге не говорил, но не от недоверия, а от старой привычки нести ношу в одиночку, потому что он Всеотец и так нужно. Но сейчас он сказал жене правду.

— Душа его задета, — сказал он. — Но не повреждена. Холод Настронда не отпускает свою добычу совсем; он всегда что-то забирает. С Тора он забрал кусок беспечности. Думаю, тот самый кусок, на котором держалась его глупость. Бездна вообще иногда забирает у нас не то, чего нам жаль, а то, без чего мы лучше. — Он помолчал. — Это наш Тор. Он же, и немного не он.

— Ты этому рад? — тихо спросила Фригга.

— Я удивлён, — сказал Один честно. — А радоваться буду, когда пойму, надолго ли это, и куда оно его ведёт.

Фригга кивнула.

— А Локи? — спросила она ещё тише.

Один помолчал дольше.

— У Локи, — сказал он наконец, — впервые за долгое время есть брат, который видит его. Это очень опасно для Локи.

— Опасно? — Фригга удивилась.

— Опасно, — повторил Один. — Локи привык, что его не видят. На этом он построил себя. Теперь ему надо будет учиться быть видимым. Это тяжелее, чем кажется.

Фригга положила свою ладонь поверх его.

— Тогда мы будем смотреть за ними внимательней.

— Будем, — согласился Один.

Они постояли так молча. За окном шёл асгардский долгий день. Где-то внизу, во дворе, перекликались стражники, меняясь по расписанию. В палате целителей спал Тор, и спал тяжело, как спят выздоравливающие, и Мьёльнир под его рукой гудел низко и ровно, и душа у Тора болела теперь немного меньше.

А в коридоре, ближе к воротам, в одной из малых ниш, у самого окна стоял Локи. Он стоял там, потому что ему сейчас не хотелось ни в свои покои, ни в библиотеку, ни на воздух, и он, не зная, что с собой делать, остановился у первой попавшейся ниши и стоял. Он смотрел во двор, ничего, в общем, не видя, и думал об одном.

О том, что брат, оказывается, может видеть. Что брат, оказывается, видел. И что теперь ему, Локи, со всем этим делать.

Ничего удобного на этот счёт у него не было.

Он постоял так ещё немного. Потом сказал, не вслух, а про себя, тем особым внутренним голосом, которым Локи разговаривал с собой, когда никто не слышал, и слышать было не положено:

«Хорошо, брат. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.»

И пошёл в свои покои.