Страница 8 из 120
В Асгарде «показать душу» не было выражением. Это было короткое действие, простое, доступное любому асу из правящего дома, потому что они обучались этому в детстве, как обучались этикету и счёту. Это было движение воли: чуть-чуть приоткрыться изнутри, дать другому посмотреть, не залезая. Просили об этом редко, всё же это было довольно интимно, но и отказывали в этом тоже редко, потому что отказ означал, что есть, что скрывать.
Тор приоткрылся.
Локи смотрел молча. Дольше, чем нужно для проверки. Потом отступил на полшага и сказал очень тихо, как говорят сами с собой:
— Изменилась.
— Изменилась, — согласился Тор.
— Но не сильно.
— Не знаю, насколько. Изнутри всегда видится иначе.
— Что с ней произошло?
Тор подумал.
Он мог сказать: «дыхание Фафнира». Это была бы правда, и эта правда была бы достаточная, ни Локи, ни кто-либо ещё в Асгарде не мог проверить её глубже. Но он сказал иначе. Он сказал то, что ощущал по-настоящему, и сказал это так, как умел теперь говорить:
— Я заглянул туда, куда не следовало смотреть незрелому. Я вернулся. И да, изменилась. Дыхание смерти меняет даже асов, брат. Я не тот, что был восемь дней назад. Не настолько, чтобы ты меня не узнал. Но настолько, чтобы заметить.
Локи смотрел на него ещё секунду. Потом медленно кивнул.
— Я заметил, — сказал он. — С первого слова, которое ты произнёс матери. Ты сказал «мама» так, как ты не говорил ей со своих семидесяти лет.
Тор не помнил, что сказал «мама» как-то особенно. Он просто сказал. Но в Локи было то редкое свойство, которое в нём годами развивали лесть и хитрость: он слышал интонации точнее, чем большинство.
— И теперь? — спросил Локи. — Что теперь, Тор?
— Теперь я лежу, — сказал Тор. — И собираюсь лежать ещё какое-то время. Целитель сказал, что тело цело. Он не сказал ничего про душу. Но я тебе скажу: душа болит. И поэтому я буду лежать. И пока я лежу, у меня будет много времени думать. Я давно не думал, брат. Я тысячу лет жил, не задумываясь. Это упущение. Я его исправлю.
Локи слушал.
— А когда я встану, — продолжил Тор, — я не пойду на пир. И на следующий пир не пойду. И, может быть, через один тоже. Пиры мне больше не интересны. Не потому, что я разочаровался в радостях, радости у меня, надеюсь, ещё впереди, а потому, что я слишком много времени потратил на пустяки. Это надо как-то выровнять.
— Ты говоришь, как отец, — заметил Локи.
— Я говорю, как тот, кто восемь дней пролежал, и за эти восемь дней что-то понял.
— Восемь дней мало, чтобы что-то понять.
— Восьми мгновений хватает, если они правильные.
Локи помолчал. Потом сел обратно на скамью, на этот раз ближе, чем сидел до этого, не на самый край, и сказал:
— Хорошо. Допустим. Допустим, ты теперь тот, кто думает. Это будет любопытно. Я подожду и посмотрю.
— Подожди, — согласился Тор.
— Но я тебе скажу одну вещь, брат, — сказал Локи, и в голосе у него впервые за разговор проскользнул прежний оттенок, тонкий, насмешливый. — Если ты через месяц снова станешь прежним, громким, самоуверенным, тупым, я тебе об этом разговоре напомню. С удовольствием. И с подробностями. Ты сейчас наговорил такого, что мне хватит на сто лет хороших шуток. Имей в виду.
— Хорошо, — сказал Тор. И, помолчав, добавил: — И, если я стану прежним — напоминай. Это будет твоя половина работы. А моя — не становиться.
Локи поднял брови.
Это было то самое выражение, которое у него означало искреннее удивление, он редко его носил, потому что считал, что искреннее удивление принцу не идёт. Сейчас он не торопился его снимать.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились.
Они посидели ещё немного молча.
— Я пойду, — сказал Локи. — Тебе надо спать.
— Давай.
Локи поднялся. Дошёл до двери. У двери остановился, не оборачиваясь, и сказал:
— Я рад, что ты жив, брат.
И не дожидаясь ответа, вышел.
Дверь за ним закрылась тихо.
Тор лежал, глядя в потолок, и думал о том, что в этих тихо закрытых дверях за последний час было больше любви, чем в тысяче распахнутых, через которые он, Тор, входил с шумом и хохотом всю свою жизнь. Это была медленная мысль и по его прежним меркам скучная. Тору она нравилась.
Он закрыл глаза.
* * *
В то самое время, когда Локи выходил из палаты целителей и тихо прикрывал за собой дверь, в другом конце дворца Один сидел на Хлидскьяльве.
Хлидскьяльв был не совсем троном, хотя и выглядел как трон. Хлидскьяльв был местом, с которого Всеотец видел Девять миров одновременно, и из этого свойства следовало остальное: его высокая спинка, неудобные подлокотники, расположение в самой дальней палате, куда не пускали никого, кроме одного из живущих. Один сидел на нём редко и недолго. Сейчас он сидел на нём третий час.
Но смотрел он не на Девять миров. Девять миров пусть идут своими путями, у них были свои дни и свои заботы. Один смотрел на одну палату, на одно ложе и на одну скамью у этого ложа.
И слушал.
Слышать Хлидскьяльв тоже умел, в тех местах, где Всеотец ставил особые знаки, и палата целителей была одним из таких мест. Он слышал каждое слово сыновей, и то, что между словами.
Когда Локи сказал «прости меня», Один не пошевелился.
Когда Локи объяснил свой расчёт про здравого аса, про Фафнира, про то, как ошибся в брате, Один едва заметно склонил голову, признавая в чужом рассуждении точность.
Когда Тор сказал «ты прав», Один впервые за три часа моргнул.
Это не было ожидаемо от Тора.
Один знал своих сыновей лучше, чем себя, это была привилегия и проклятие отца, который умел видеть искры. Тор, которого Один знал больше тысячи лет, не сказал бы «ты прав» в подобном разговоре; он бы шумел, обижался, обвинял или великодушно прощал, но не признавал бы за младшим братом точности расчёта.
Один сидел и слушал дальше.
Когда Тор сказал «я был тебе плохим братом», Всеотец очень медленно, глубоко, вдохнул, как будто внутри у него сдвинулось что-то старое и тяжёлое в сторону облегчения. Один не плакал, но в этом вдохе было то, что у других асов выходит со слезами.
Когда Локи попросил «покажи душу», Один на секунду напрягся. Он уже смотрел на сына своим внутренним зрением, и не нашёл в его искре ничего постороннего. Искра была плотная и целая; швы на ней были, да, но швы были внутренние, заросшие, и сквозь них просвечивало то же, что и сквозь остальное, сам Тор. Но Локи умел смотреть на вещи по-другому, не как все.
Локи не насторожился, он сказал «изменилась». Один уже знал это.