Тор: Бог-Инженер

Один не торопился. Неторопливость была одной из тех его свойств, которые с возрастом превратились в стиль. На нём была повседневная синяя одежда, без доспехов, без копья; он шёл к сыну, а не на совет. Его единственный глаз смотрел на Тора прямо. Чёрная повязка на месте второго смотрела, как казалось Тору всю жизнь, ещё прямее.

Один остановился у ложа.

Он молчал долго. Потом сказал:

— Сын.

— Отец.

Один на него

посмотрел

. Тем самым внутренним взором Всеотца, которым отец видел искры и нити судьбы. Тор не пытался ничего прятать, да и прятать ему было нечего. Память про странных людей в странных одеждах и всё прочее, пришедшее непонятно откуда, лежала в нём так, как лежит всё остальное, что он знал, без отдельной полки и без отдельной двери. Один смотрел секунду, может, две.

Потом убрал взгляд.

В единственном живом глазу Всеотца проступило облегчение, не отцовское, которое он редко позволял себе напоказ, а королевское.

— Тор вернулся, — сказал Один Фригге. И, не глядя на целителей, чуть громче: — Благодарю вас. Можете идти.

Целители ушли быстро.

Один сел на вторую скамью, у изножья ложа. Сел тяжело, и Тор впервые за долгое время заметил, что отец стар; не дряхлый как смертные, но в нём накопилось слишком много. Много сделанного, много решённого, много того, чего никто, кроме него, не знал.

— Что ты помнишь? — спросил Один.

— Я помню Фафнира, — сказал Тор медленно. — Я помню, как он умирал. И его последний выдох. А потом — холод. Долго.

— Долго, — повторил Один. — Тебя нашли друзья. Ты уже знаешь, сколько ты лежал?

— Восемь дней.

Один кивнул. У отца сейчас, понял Тор, было готово много вопросов. И сейчас он отказывался от всех. Сын только что открыл глаза. Сыну нужно лежать.

Это тоже было свойство Одина, которое Тор раньше принимал как должное, а сейчас увидел отдельно: знать, когда говорить, и знать, когда отложить. Отец молчал не из равнодушия. Отец молчал из любви, переведённой на язык государственного мужа.

— Локи был со мной? — спросил Тор сам.

Родители переглянулись. Это был очень короткий взгляд, но Тор его заметил, раньше бы не заметил, а теперь заметил, и понял из него больше, чем в нём было сказано вслух.

— Все восемь дней, — сказала Фригга. — Сидел в углу. Ни с кем не разговаривал. Я приносила ему еду, он не ел. Уговаривала отдохнуть — не уходил.

— А сейчас?

Мать чуть помедлила.

— Он только что вышел.

Тор кивнул. И понял он сразу несколько вещей. Брат знал, что Тора к дракону отправил именно он. Локи восемь дней не уходил из палаты. Он ушёл как раз перед тем, как Тор открыл глаза, а это значит, далеко не ушёл, скорее всего, никуда и не ушёл вовсе, просто не хочет показываться при отце и матери. И судя по тому, как Один и Фригга переглянулись, они оба это тоже знают, и оба этого не говорят.

— Я хотел бы немного полежать один, — сказал Тор. — Если можно. Я очень устал.

Это была правда, и это была неправда. Он действительно устал, но дело было не в этом. Тору нужно было подумать, впервые в жизни по-настоящему.

Один поднялся.

— Отдыхай, сын.

Он положил ладонь Тору на плечо. Ладонь была тяжёлая, и Тор вдруг почувствовал в этой тяжести нечто, чего раньше не замечал: отец боялся его потерять.

Тор посмотрел отцу в живой глаз, и на секунду — короткую, неловкую, для него самого почти стыдную — у него в горле сделалось тесно. Раньше он бы этой тесноты не заметил. Сейчас заметил, удержал в себе, не дал ей выйти ни в голос, ни в лицо, и только подумал:

ты, оказывается, и так умеешь любить. Я не знал.

— Отдыхай, — повторил Один, и убрав руку, пошёл к двери.

Фригга задержалась. Наклонилась, поцеловала сына в лоб и тоже ушла, тихо прикрыв дверь.

Тор остался один.

Он лежал и смотрел в потолок. Душа ныла. В голове было непривычно просторно.

Он начал перебирать.

Память про Фафнира была вся. Свежая, холодная, неприятная, но своя. Память про оружейную, в которой брат рассказал ему о ледяном змее, тоже была, и теперь он смотрел на неё иначе: видел ту улыбку, которой тогда не разглядел, видел свою собственную самоуверенность, видел, как именно его вели к решению пойти одному.

Тор тихо, сам себе, хмыкнул.

Он стал перебирать дальше.

Память о матери, об отце, о Биврёсте, о Сиф, о Воинах Трёх. Всё было на месте, всё своё, всё знакомое.

Но он нашёл кое-что новое.

Там, в той области памяти, которой раньше у него не было, а теперь была, лежал отдельный пласт. Чужой. Не неприятно чужой, а просто незнакомого происхождения.

Тор осторожно заглянул в этот пласт.

Там были истории.

Истории о людях со странными именами и в странных одеждах. Человек в красно-синем с паутиной. Человек в железной броне, летающий, разговорчивый, с насмешливой ухмылкой. Зелёный великан, в которого превращался худой учёный. Девушка с рыжими волосами и пистолетом. И он сам. Не нынешний; иной, старше, с длинной бородой, с одним глазом, в доспехе незнакомой работы. Брат. Тоже иной. С зелёным жезлом.

И — мама, которой уже не стало.

Тор подержал увиденное в голове. Оно ничему в нём не противоречило, оно просто было, как бывает в голове любое усвоенное знание. Он не помнил, чтобы его учили. Он не помнил, чтобы это видел. Но он это знал.

Это могли быть только

вещие сны

.

Сны приходили к асам, не часто, не ко всем, но приходили; это знал каждый ребёнок Асгарда. Один в молодости висел девять ночей на Иггдрасиле и принёс оттуда руны и предзнания. Фригга видела рождение детей за годы до того, как они родились. Сам Тор раз или два видел во сне битвы, которые потом случались. Это было одно из свойств народа асов — иногда видеть.

Но Тор знал и другое, то, чему его учили старшие, когда он был ещё мал и хвастался первым своим увиденным сном, как трофеем. Старший наставник тогда выслушал его и сказал терпеливо, без сурового тона, но и без поблажки: сны асов не одинаковы. Бывают вещие, те, что говорят о том, что будет. Бывают пророческие, те, что говорят о том, что должно произойти, если ничего не менять. Бывают предупреждающие, те, что показывают исход, чтобы его избежать. А бывают ложные, те, что показывают то, чего не будет никогда, или то, что хотел бы увидеть кто-то третий, не сновидец. Различить их между собой удавалось редко даже Одину, и Один поэтому всегда говорил про свои сны: я видел вариант.

Тор с тех пор это запомнил. Сейчас вспомнил.