Страница 4 из 120
Дальше произошло то, что должно было произойти с любой спайкой, два вещества начали сплавляться. Сначала по краям, потом глубже. Искра Тора, тысячелетняя, плотная, живая, потянулась к чужой материи и стала её обтекать, впитывать, делать своей. Это был не сознательный процесс, ведь Тор спал, Тор был в стазисе, Тор ничего об этом не знал, просто это было свойство искры аса. Искра аса по природе своей поглощает родственное. За тысячу лет искра Тора уже поглотила в себя многое: память предков, отголоски сил, оставленных на полях битв. Святослав был для этой искры не чужим явлением, а ещё одним вкладом, странным по происхождению, но не по сути.
Сплавление шло восемь дней, пока тело Тора лежало без сознания.
К концу этих восьми дней внутри искры было следующее.
Тор, весь, целиком, со всей своей памятью и природой. Никуда не исчезнувший. Не разделённый на части. Не отодвинутый в сторону.
И растворённое в нём, неотличимое от него по составу, как соль растворена в воде, тонкое присутствие чего-то иного. Не личности. Не имени. Не голоса в голове. А манеры мышления: способность останавливаться перед действием и считать. Способность взглянуть на собственный поступок со стороны и оценить его трезво. Способность слышать сомнение и не давить его. Способность задавать себе вопрос
зачем
.
И поверх этого куски памяти. Не воспоминания Святослава Громова о нём самом; те ушли вместе с человеком, который умер в реке. Но то, что Святослав знал о мире: формулы, факты, образы, чертежи, сюжеты прочитанных книг, фрагменты фильмов и чужих историй, услышанных по дороге, всё это осталось. Оно легло в память Тора как отдельный пласт; без объяснения, откуда взялось, но с полной уверенностью, что это его память.
Сюда же лёг целиком, без потерь, пласт совсем особенный. Истории про существ, которых Святослав называл «Мстителями». Лица, имена, события, последовательность. Тор знал теперь их так, как знал собственную родню, но не помня, откуда. Просто знал.
И сейчас, на восьмой день, когда целители Асгарда уже решили, что душа Тора, видимо, ушла насовсем, и стояли молча, ожидая распоряжения Всеотца, тело на ложе сделало вдох глубже обычного. Глаза Тора открылись.
Это были его глаза. Светлые, голубые, с особенным небесным оттенком. Хеймдалль на Биврёсте в эту секунду повернул голову и не увидел ничего, чего не видел бы раньше: искра сына Одина горела как всегда плотно и ровно. Один в своих покоях поднял взгляд от Гунгнира и почувствовал то же самое: его сын вернулся.
Они оба были правы.
И оба они немного — самую малость, на величину человеческого вздоха посреди тысячелетнего дыхания, — ошибались.
* * *
Первое, что увидел Тор, был потолок.
Это был знакомый потолок. Высокие тёмные балки, переплетённые рунами, между балками синева, и в синеве плавали медленные искры, которые в палатах целителей всегда жили под потолком, как мошкара над летним прудом. Тор знал этот потолок тысячу лет. Он лежал под ним мальчишкой после неудачного полёта на молодом пегасе, юношей после первой раны от тролля, воином после десятка походов. Потолок был свой.
И всё же что-то было иначе.
Не в потолке — в нём. Раньше Тор жил только внутри своих мыслей. Сейчас же между ним и его мыслями появилось маленькое, ровное расстояние, в один вдох, не больше, но в этом расстоянии умещалось целое движение. Можно было посмотреть на собственную мысль прежде, чем додумать её до конца, или отложить её, а можно было спросить себя: зачем.
Это было странно, но не было чужим. Это по-прежнему были мысли Тора, сына Одина, только теперь они шли медленнее и видели сами себя.
Он не успел задержаться на этом, как рядом ахнули.
— Очнулся, — сказал женский голос, дрожа на грани шёпота и крика. — Госпожа!
Тор медленно повернул голову.
Фригга сидела у его ложа на низкой скамье, и было видно, что она сидит здесь долго: волосы убраны не так аккуратно, как обычно, на коленях лежит шитьё, к которому она давно не прикасалась. Её лицо было бледное, с тонкими тенями под глазами, которые появляются у матерей от долгих бессонных ночей. Когда она увидела, что Тор смотрит на неё осмысленно, что-то в её позе почти сделало то движение, которое в других асах называется «сорваться»; но Фригга была королевой Асгарда и не позволила себе сорваться полностью. Она только зажала рот ладонью и закрыла глаза.
— Мама, — сказал Тор.
Голос вышел хриплый, он не говорил восемь дней.
Фригга открыла глаза и наклонилась к нему, положила ладонь ему на лоб старым, привычным движением, которым она проверяла температуру у двух мальчиков всю их жизнь. Ладонь была тёплая. Тор закрыл глаза. Восемь дней для аса меньше, чем зевок; восемь дней кряду Тор мог ходить в походы, пировать, драться и не успеть заметить, как они прошли. Но сейчас он впервые подумал, что у этих восьми дней был и другой счёт. Для матери, сидевшей с шитьём на коленях, они были долгими.
Раньше он бы об этом не подумал. Просто обрадовался бы, что мать рядом.
Сейчас он подумал. И ему стало жаль её, тихой, взрослой жалостью, в которой нет покровительства, а есть только понимание чужой ноши.
— Один в покоях, — сказала Фригга в сторону, и Тор понял, что обращается она не к нему, а к слугам. — Скажите Всеотцу, что сын открыл глаза. Бегом.
Слуги, которых Тор сначала не заметил, заметались. Двери открывались и закрывались. Целители, до этого стоявшие у дальней стены, подошли и склонились, и старший, седой, с длинными пальцами, взял Тора за запястье и держал так какое-то время, прислушиваясь к тому, что у бога течёт в жилах.
— Жив, — сказал старший целитель тихо. — Целиком.
Тор отметил это «целиком». А до этого как было? Но ощущения совпадали, в нём действительно что-то изменилось совсем недавно, может, прямо в момент, когда он открыл глаза. Душа, треснувшая в Нифльхейме, ещё ныла; это была не боль в теле, а что-то более глубокое и менее знакомое, глухое неудобство в самой сердцевине. Под правой рукой, у самого края ложа, лежал Мьёльнир. От молота шло ровное, привычное гудение, и это гудение сейчас вливалось в него медленно, как лекарственный отвар через жилу. Тор понял, что без молота он бы возможно ещё не очнулся.
Он чуть пошевелил пальцами на рукояти. Молот ответил коротким благодарным гулом.
Двери открылись, и вошёл отец.