Тор: Бог-Инженер

Она ещё подумала. Потом сказала ровно, без кокетства:

— Хорошо. Я приду.

— До вечера, Сильвия.

— До вечера, принц.

Сильвия пришла вечером. Они поужинали. Говорили о работе. Сильвия рассказывала про Орден, и Тор, который раньше про Орден знал только то, что там лечат, узнал в этот вечер, что целительство Эйр — это одна из ветвей старой асгардской науки, идущая ещё от тех времён, когда асы только обживали свою ветвь Иггдрасиля. Что у Сильвии была сестра, воин, погибшая в бою много лет назад, и что Сильвия после её гибели и пошла в Орден, потому что не хотела убивать, но хотела работать с тем, что война оставляет после себя.

Тор слушал. Он понял в этот вечер, что Сильвия — не «милая красавица», как ему показалось в палате Бернарда. Сильвия — целитель, и это слово в её случае имело вес.

Они говорили долго. Без обещаний и признаний, спокойно, как говорят два взрослых аса, которые встретились впервые и понравились друг другу настолько, чтобы это стоило одного вечера. Сильвия задала Тору всего один прямой вопрос, спросила, помнит ли он, как звали целителя, который первый раз накладывал на него повязку после того нифльхеймского инцидента. Тор подумал и вспомнил имя. Сильвия только кивнула.

Когда ужин закончился, она не ушла.

Потом Сильвия приходила, когда могла. Иногда раз в неделю. Иногда раз в месяц. Иногда не приходила долго, потому что в Ордене была сложная работа, и она проводила дни и ночи у постели больных. Тор посылал ей подарки: украшения, редкие вещи, иногда книги, потому что Сильвия много читала. Она принимала спокойно, без восторгов, почти без отказов. Один раз вернула обратно слишком крупное украшение со словами: «Это не моя вещь». Тор тогда впервые рассмеялся при ней по-настоящему, и Сильвия рассмеялась в ответ.

Где-то на третий или четвёртый месяц отношений, лёжа у него в чертогах в поздний час, Сильвия сказала буднично, как говорят о погоде:

— Знаешь, принц, у меня нет к тебе никаких претензий.

— Как и у меня к тебе.

— Я ничего не жду, ни свадьбы, ни любви. И не жду, что это продлится дольше, чем продлится. Если у тебя другие мысли на этот счёт, хорошо бы знать заранее.

— У меня в голове то же самое, — сказал Тор.

— Тогда у нас всё в порядке.

И больше они к этой теме не возвращались.

Они не были вместе как влюблённые. Они были удобны друг другу, и в этом была своя честность, и уважение, и тепло. Сильвия, как и Тор, знала, что однажды всё это закончится. Никто из них не строил на этом жизни. И именно поэтому это работало.

Дворец узнал к утру после их первой встречи. Фригга на следующий день, встретив сына, мельком взглянула на него, и Тор увидел в её глазах ровно то, чего ожидал: материнское «я заметила, но ничего не скажу». Один не сказал ничего вовсе. Локи, увидев Тора через несколько дней, поднял брови:

— Сильвия?

— Сильвия.

— Хороший выбор. Она умная.

— Я знаю.

— И она тебя не съест.

— Вот именно поэтому.

Локи коротко усмехнулся.

Жизнь Тора шла своим установленным порядком, и Сильвия в этом порядке заняла своё ровное, неназойливое место. Тор был ей благодарен за то, что она была такой, какой обещала быть, без отклонений в обе стороны.

Но в этом установленном порядке была одна точка, в которой ничего не было ровным.

Сиф.

Тор понимал, что Сиф его до сих пор любит. Сильно. Молча. Долго.

Тор знал это и раньше, и тогда он принял решение: не давать повода. И не давал. Все эти годы он держал с ней дистанцию ровно ту, которая была положена ему как принцу и ей как товарищу. Никаких прикосновений, приватных ужинов или поздних разговоров наедине.

Но он видел, что ей этого мало. Внутри неё жила надежда.

И вот теперь была Сильвия.

Сиф об этом узнала, разумеется, в первый же день. Тор увидел её через два дня после первого вечера с Сильвией; они столкнулись в одном из коридоров, и Сиф кивнула ему вроде как привычно ровно. Но в глубине ореховых глаз Сиф стояла тёмная, застарелая боль.

В тот раз он промолчал. И в следующий раз промолчал. Он сказал себе — пусть привыкнет, пусть это уляжется само, она воин, справится.

Несколько месяцев он наблюдал.

Сиф не справлялась.

Это было видно по мелочам. Она стала отказываться от совместных походов, ссылаясь на другие дела. Пропустила посиделки с друзьями, на которую Тор специально пришёл. Один раз он увидел её в дальнем конце дворцового сада, стояла одна, без дела, чего раньше с ней не бывало.

Это было плохо, но не для Тора, а для неё. Каждый день, в который Тор не отпускал её, был днём, который она не могла начать заново. Она ждала, что он скажет. И каждый день этого ожидания съедал её.

Тор понял: дальше нельзя.

Он нашёл её на следующий день. Сиф была одна, шла из сада через один из переходов, и Тор подождал её там.

— Сиф.

— Тор.

— Мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно. Я хочу прийти к тебе сегодня вечером.

Она посмотрела на него.

Несколько секунд просто смотрела. Тор спокойно смотрел в ответ. Он не уточнял ничего, не объяснял. Сиф была воином и понимала такие вещи без слов.

Потом она кивнула.

— Приходи.

И прошла дальше.

Он шёл к ней вечером по длинным коридорам дворца, и за всю эту дорогу несколько раз поймал себя на мысли, что хочет повернуть назад.

Он не повернул.

Постучал в дверь её покоев.

— Войди, — сказала Сиф изнутри.

Тор вошёл и сразу же увидел, что Сиф приготовилась.

На столе стояло вино, какое он теперь любит. Стол был накрыт скатертью с серебряным шитьём. В её покоях обычно стояло ровное рунное освещение, а сегодня мягко горели свечи. И сама Сиф стояла у окна, и на ней было не то, в чём Тор её обычно видел.

Платье. Тёмно-зелёное, длинное, с открытыми плечами. Волосы у Сиф были густые, длинные, цвета воронова крыла, и обычно она их собирала в косу. Сегодня они были распущены. Лежали на плечах тяжёлой волной.

Глаза у неё были большие, ореховые; такие глаза не опускают первыми, и Сиф никогда не опускала. Скулы аристократические, резкие, лицо без косметики. На обнажённом плече, у самой ключицы, был тонкий, почти невидимый шрам, оставшийся от одной давней битвы у Свартальвхейма, в обычные дни скрытый под доспехом или туникой, и Тор его не видел уже многие годы. На правом запястье ещё один шрам, длиннее, его обычно тоже закрывал наруч. Рубцы были как письмо, написанное войной на её теле, и она носила их с достоинством.

Она была невероятно красива. И эта красота сейчас была для него.