Страница 33 из 120
Хусейн, по-прежнему не глядя на него, жестом усадил меня напротив.
Ги, устроившись рядом, взял в руки блокнот, ручку и тут же начал что-то записывать, его взгляд был прикован к бумаге.
И вот, этот необычный, странный экзамен официально начался.
Первый вопрос Хусейна был прост:
— Какие языки вы знаете?
Я перечислила автоматически: английский, русский, белорусский и немного французский.
Он моментально парировал:
— И на каком языке вы хотите, чтобы мы приняли у вас экзамен по французскому?
…Что? Я зависла.
Сама формулировка вопроса была настолько абсурдна, что мозг на секунду отключился. Меня резко бросило в жар и стало как-то очень легко, затуманенно, будто кортизоловый шторм внутри внезапно сменился на что-то другое.
Это же идиотски очевидно!
— На русском, конечно! — выпалила я на чистейшем, внезапно послушном французском. — Обожаю этот язык.
Хусейн даже глазом не моргнул.
— Отлично, а вы знаете, я тоже люблю русский и говорю на нём.
Ого, араб в Канаде, говорящий по-русски.
Всё. Последние остатки ледяного страха просто растворились.
Я улыбнулась:
— Вот как? Интересно. И кто же вас учил?
Хусейн повернулся ко мне ближе, его томный голос зазвучал интимно.
— Моя мама, она начинала со мной говорить, а потом и читать.
И он начал говорить со мной на русском, на моём родном языке и прямо при Ги.
«Как дела? Где учитесь? Нравится ли вам в Канаде?»
Вот это игра, а? Вот это поворот. Меня охватил азарт игрока, входящего в непредсказуемый раунд. Весь адреналин я выплёскивала в смехе, а Хусейн добавлял градуса, ведя меня всё дальше: «Как давно вы в Канаде? Какие планы?»
Это… Это всё — что? Что?
Я скосилась на Ги. Тот сидел и смотрел на нас обоих. Взгляд его был странным и разным. То отстранённым, то предельно внимательным, сосредоточенным, будто он наблюдал за сложным химическим экспериментом.
Я говорю, опомнившись:
— Погодите, но Ги, кажется, не знает русский.
Хусейн поворачивается к нему с улыбкой и говорит на французском.
— Ты знаешь русский?
Ги качает головой, не отрывая от меня взгляда:
— Нет, еще не выучил.
И Хусейн, поворачиваясь ко мне и уже снова на русском:
— Вот и отлично, тогда проводим экзамен на русском. Вы готовы?
О Боже помилуй, что это вообще? У меня закружилась голова. Они что, серьезно?
Я смотрю на Хусейна:
— Хорошо. Давайте вы задавайте вопрос на русском, а я отвечу на французском.
— Ну давайте, — согласился он легко.
Мы начали. Я забыла, что надо волноваться.
Это было странно, весело и завораживающе.
Вопросы про погоду, про семью, какие блюда ваши любимые, потом — одежда, спорт…Я рассказывала о велосипедных тропах в Монреале, о закутке на горе Мон-Руаяль, откуда виден весь город, а Ги всё время слушал, не вмешиваясь.
И вот Хусейн встаёт и говорит ему на французском:
— Ты всё слышал сам. Оценка однозначно высокая, а сколько — решай.
Поднимается и уходит.
Тишина, которая воцарилась после его ухода, просто давила на уши.
Ги тихо, очень тихо говорит:
— Ну, я русский не знаю, поэтому давай вторую часть на французском.
И вот она, снова, эта вторая ледяная волна. Я-то думала — уже все прошло, но нет, она вернулась.
Только теперь не с живота, а прямо из груди и поползла вверх, парализуя голосовые связки. В голове снова зашумело, руки затряслись.
Ги задал какой-то общий, простой вопрос. Я даже не разобрала слова, только уловила мелодику его голоса и музыкальные интонации французского языка, как будто он был иностранным.
Попросила повторить. Конечно, он повторил — слишком мягко, слишком тихо, будто боялся спугнуть.
«Нет, котик, нет, Сегодня явно не твой день».
На сколько вопросов я ответила — не помню, хорошо, если на половину и с каждым новым витком мне становилось всё сложнее дышать. Одни сплошные выдохи и эта идиотская тряска.
Ги кивнул, отвернулся, чтобы выставить оценку. Я снова шумно выдохнула.
«Ладно, ну и ладно. Может, хоть тридцать процентов поставит за красивые глаза?» — горько усмехнулась я про себя.
«Ничего, не переживай, все бывает, ну не расстраивайся, котёнок. Возьмём этот же курс ещё раз, пройдем его заново и уже точно не будем так волноваться».
Ги наконец закончил, протянул мне сертификат. Там красивым, каллиграфическим почерком была выведена цифра: 82.
Он поставил мне восемьдесят два процента.
Боже помилуй…
И добавил серьёзно, с какой-то болью в голосе:
— Извини, что так мало, ты можете больше. Но сегодня вот так.
Я в полном ошарашении молча собрала вещи и пошла к выходу.
У дверей обернулась, сказала уже на автомате:
— Знаешь, мне очень нравится французский.
Он кивнул и больше ничего.
Я ушла. Восемьдесят два процента жгли рюкзак. Я на ходу словила рукав куртки, второй рукой натягивая шапку.
В вотсапе вспыхнуло сообщение: «Ну как всё прошло??? Ты сдала?»
Я не ответила, мне срочно нужно было на свежий воздух.
«Как прошло? Первая часть ещё кое-как. Странно прошла, конечно, но я там хотя бы внятно говорила. Вторая полностью улетела под рояль. Я даже не понимала, что говорю, и иногда просто отвечала „да“ или „нет“, а это запрещено. И думала, что дадут тридцать процентов за первую просто их жалости. А он вывел эту красивую цифру: 82».
Решила остановиться, быстро наговорила всё это одним голосовым, отправила и уже через минуту пришёл ответ. «Повезло!! Ты просто была первая. Поздравляем!»
Нет.
Не повезло.
Что-то важное случилось прямо сейчас. Важное и странное, такое, выходящее за рамки даже частной школы, а уж что говорить о государственной школе для иммигрантов.
Какая-то полная диверсия. Алхимия, проведённая по всем правилам. Бунт, не нарушивший ни одного пункта инструкции.
Он поставил мне оценку за язык? Или вопреки? Но тогда за что? За испуг? За то, что я выдержала его эксперимент? За успехи раньше? За то, что не расплакалась?
Подъехал синий автобус, люди быстро запрыгивали внутрь. людей. Нет, прогуляюсь.
Я шла пешком по снежной пустыне, сжигая калории и эту невыносимую цифру — 82 %. Она сияла в голове своим двойным дном: победа и провал, спрессованные в одну отметку.
«Повезло» было слишком простым объяснением.