Страница 18 из 120
Глава 13. Голосование и испанский бутерброд
После трёх недель с Жереми мы уже говорили на уроках только на французском. Ломаном, странном, с чудовищными ошибками, но — говорили. Не искали спасительной замены на родных языках. Как и учил Жереми, мы пытались пантомимой, звуками, рисунками показать, чего хотим. И это работало.
Промежуточные тесты показали, что группа впитала знания на семьдесят восемь процентов — невероятно высокий средний балл для иммигрантского потока. Плюс девяносто восемь процентов посещаемости. «Такого ещё не было», — сказал нам Ги, и в его голосе прозвучала редкая нота настоящей гордости.
И вот Жереми влетел в класс с листком в руке и загадочно объявил: голосование. Вместо двух пар в пятницу — выезд.
Куда?
Три опции: бассейн, музей, пикник. Класс ахнул. Ого.
Третий пункт сразу вышел в лидеры. Видимо, обещание тюбингов от Жереми сыграло свою роль. Листок ходил по рукам, а заполняющие его отмахивались от роя советчиков, которые упорно превращали три опции в одну — «пикник».
Когда листок добрался до меня предпоследней, всё уже было решено. Море имён в столбце «пикник». Моё имя, такое одинокое и почему-то второе по счёту на «музей», уже ничего не меняло в этой всеобщей зоне упоения свежим воздухом и мнимым костром.
Ладно. Пикник так пикник.
Через день, в конце четверга, мы уже толком не работали. Энергия предвкушения витала в воздухе. Я наконец-то взяла этот вечный войд-чек и отнесла в администрацию.
Когда вернулась, Жереми уже рисовал на доске схему метро.
— Встречаемся завтра в 12:40 на станции «Лионель-Гру», — вещал он. — Мари вас отпустит за час до перерыва. Одеваемся в несколько слоёв. Завтра минус пятнадцать, но с ветром, по ощущениям, минус двадцать пять. Рассчитываем на три часа прогулки по городу и музей — часа на полтора.
Я замерла. Откуда музей? Я своими глазами видела листок. Пикник лидировал с огромным отрывом.
Я тихо спросила у испанки рядом:
— А мы что, правда идём в музей? Но как же…
Продолжить не рискнула.
Испанка, обычно улыбчивая, вдруг взорвалась. На своём языке, а потом её соседка перевела на ломаном французском: никто не знает, почему мы едем в музей! Кто-то один выбрал музей, и теперь вся группа потащится туда! Она сама не поедет, ей там не интересно!
Ого. Вот это поворот.
Я отошла от яростной и яркой в своей искренности девушки. Мысль билась, как птица о стекло. Только я и, кажется, тощий китаец выбрали музей. Вся группа — пикник.
А едем мы в музей.
Что-то не то. Какая-то догадка мелькала, цеплялась за край сознания, но я не могла её ухватить. Ладно. Музей так музей.
..На станции «Лионель-Гру» уже стояла огромная, клубящаяся толпа. Не только наша группа. Было как минимум три смешанных коллектива и три руководителя: Жереми, Ги и какая-то миловидная женщина в очках, представившаяся Элен. Я нашла своих и влилась в общую массу. Жереми громко пересчитывал нас: «Ан, дё, труа…» Досчитал до пятнадцати — почти все пришли, даже та самая возмущённая испанка.
Гудящее монреальское метро, душное и перегретое, довезло нас за три станции, и мы высыпали на перрон другой станции, «Плас-де-Ар». Жереми снова принялся нас считать, как бананы. Мы пошли вдоль коридора — и тут началось.
Это был не просто подземный переход. Это был подземный музей, галерея, чья аутентичность и необычность зашкаливала.
Сначала — огромная стена с металлическими флагами всего мира. Без цветов, только выбитый рельефный рисунок.
Я, затаив дыхание, искала свой. И нашла.
Беларусь.
Вот он. Седьмой ряд снизу, и так прекрасно узнаваемый на фоне сотен других. Развернулась, сделала селфи. Потом ещё.
Сфотографировала крупно сам флаг. Мой. Белорусский. Здесь. Кусочек такой далёкой, тёплой родины, вмонтированный в бетон канадского метро. Это было сильнее всяких слов. Группа потекла дальше, а я отстала, заворожённая.
Дальше были стены ещё невероятнее.
Одна — белая, с сотнями маленьких шариков-линз. В них нужно было смотреть, как в калейдоскоп, и внутри проявлялись движущиеся картины: то птица, то город. Вторая стена была расписана как космос, но по нему плыли не космические корабли, а старинные деревянные индейские лодки. Третья…
Я разрывалась. Фото, видео, ещё фото. В ажиотаже я снимала всё необычное, до чего могла дотянуться, боясь упустить мгновение. Кажется, я сильно отстала.
Прямо на углу перехода, в нише, был встроен крошечный музей с индейскими артефактами.
За стеклом — кости, потрёпанные книги, сапоги, датированные XVII–XVIII веком.
Как? Зачем это здесь, в метро, в переходе? Я металась, забыв обо всём, стараясь успеть заснять всё, пока группа не скрылась из виду.
Зависла у витрины с индейскими сапогами — ну как пройти мимо кожи, которой триста лет? — и краем глаза зацепила движение на скамье у стены.
Мена, наша яркая арабка 28 лет, сидела, разложив вокруг себя, казалось, пол-Монреаля. Сумка на коленях, пакет с какими-то учебниками под мышкой, в одной руке телефон, в другой — перчатка, которую она собиралась надеть, но так и не надела. И вид у неё был такой, будто она только что разгрузила вагон с картошкой и теперь мечтает умереть.
— Я с утра детей в школу собирала, — жаловалась она нашему испанцу Хавьеру, который тоже плюхнулся на скамейку и сразу занял всю кубатуру. — Своих двоих и соседских троих. Забыла не то что поесть — дышать забыла.
Хавьер слушал. Кивал. А потом просто встал и ушёл.
Без слов. Без объяснений. Просто развернулся и растворился в толпе.
Мена проводила его растерянным взглядом, пожала плечами и вернулась к телефону.
Да уж. Вежливость так и прёт. Я уже хотела отвернуться от витрины и догнать группу, как вдруг Хави появился снова.
Запыхавшийся. С пластиковым стаканчиком кофе в одной руке и свёртком в другой.
— Держи, — сказал он и протянул ей бутерброд и кофе. — Пей. Осторожно, он горячий.
Мена опешила. Посмотрела на стаканчик, потом на него. Потом на свои занятые руки.
— Хавьер, у меня…
— Я вижу.
Он развернул свёрток. Там оказался бутерброд — нормальный такой, мужской, с ветчиной и сыром, на толстом куске хлеба. Хавьер отломил кусок, поднёс к её губам.
— Открывай рот.
Вот это сцена! Я уткнулась в стекло этой витрины, примерзла к полу, чтобы только не спугнуть им этот момент.
А Мена замерла. Посмотрела на него снизу вверх — в её глазах мелькнуло что-то между удивлением и смехом.
— Ты серьёзно?
Хавьер явно был настроен по-боевому. В витрине отражались его тёмные глаза и сдвинутые брови.