Наследник $$$ уровня V

Глава 16

Габриэль дэ Леон видел дочь второй раз за неделю, и оба раза только за обеденным столом.

Утром она улетала из дома раньше, чем он спускался к кофе. Водитель докладывал, что сеньориту забрали в половине шестого, и добавлял, что сеньорита по дороге спала. Вечером она возвращалась, когда прислуга уже убирала со стола, и если Габриэль успевал, то ужинал вместе с ней во второй раз. Сегодня ему повезло.

Карла сидела напротив, поджав под себя ногу, и отрешенно смотрела в тарелку, что-то бормоча одними губами.

На ней был тот же свитер, в котором она уехала, только теперь с пятном на рукаве. Волосы собраны как попало, на щеке след от грима, у переносицы, который она явно пыталась стереть салфеткой и сдалась. Руки устало лежали на столе.

Кухарка поставила блюдо с курицей, запечённой с розмарином, и по столовой потянуло травами и подрумяненной корочкой. Габриэль отметил, как дочь повела носом, но к блюду не притронулась.

— Как съёмки? — поинтересовался он, разливая воду по стаканам.

— Идут.

— А Максимо?

— Кричит.

— На тебя?

— На всех. — Она потерла глаза костяшками, как в детстве. — Это у него способ общения. Если он перестал кричать, значит, сцена провалена и он думает, как ее переснять. Мы стараемся делать так, чтобы он чаще кричал…

Габриэль кивнул и подвинул ей блюдо. Карла посмотрела на курицу, перевела взгляд на отца и вдруг заговорила, торопливо, глотая окончания.

— Пап, я так устала. Ты не представляешь. С шести утра до девяти вечера, а вчера до одиннадцати. Там нет душа. Вообще нет, ни одного на всю площадку. Да даже если бы был, я бы не успела до него дойти. Меня красят, затем светят прожекторами, затем опять красят, и так весь день. Я вся потная, волосы прилипают, платье прилипает, и всё это надо играть, и играть так, чтобы на лице ничего не было видно.

Она замолчала и набрала воздуха.

— И есть некогда. Обед объявляют, я сажусь, и тут выясняется, что с утра что-то не сняли и нужны досъёмки. Все бегут обратно, я бегу обратно. Вчера я съела половину яблока. Один раз я случайно откусила муляж!

Габриэль хотел вставить что-то про здоровье и диету, но дочь уже продолжала.

— А Катрин… — она качнула головой, и в голосе прорезалось искреннее удивление. — Пап, я не понимаю, как она это делает. Ей всё даётся легко. Легко, понимаешь? Она встает в пять, я встаю в пять. Она стоит под прожекторами двенадцать часов, я тоже стою двенадцать часов. К вечеру я ног не чувствую, а она сидит и рассказывает осветителям про какую-то соседку, и они смеются. И грим у неё не плывёт. И голос не садится. Я смотрела на неё сегодня и думала, это вообще человек?

— Она военная, и мета, — осторожно заметил Габриэль.

— Да знаю я. — Карла отмахнулась. — Я думала, это что-то объясняет. Оказалось, ничего не объясняет. Там у нас половина техников военных. Не мета, но все же, и они к восьми вечера еле ползают. А эта к восьми вечера ещё и шутит.

Габриэль смотрел на дочь и ждал, когда в голосе появится привычная обида или та холодная нота, с которой Карла обычно говорила о женщинах, оказавшихся рядом с ней в одном кадре. Ничего подобного не было. Дочь говорила о Катрин так, как он сам когда-то говорил о конкуренте, который выпустил двигатель лучше чем у него. Со злостью на себя и с интересом к чужому.

Карла голой рукой взяла с блюда куриную ножку. Откусила, не дожидаясь, пока остынет, обожглась, зашипела, но жевать не перестала. Сок потёк по пальцам, она слизнула его, не задумываясь, и откусила снова.

Габриэль положил вилку. Подпер рукой подбородок и с легкой улыбкой начал наблюдать за дочкой.

За двадцать лет он ни разу не видел, чтобы его дочь ела руками. Карлу учили держать столовые приборы с самого раннего детства. Она знала, какой вилкой берут рыбу, а каким ножом режут сыр, и на приемах могла выпить бульон так, что никто не слышал ни звука. Сейчас она сидела в растянутом свитере, с пятном на рукаве, и вгрызалась в куриную ногу, как портовый грузчик после смены.

И ей было хорошо.

Это он понял сразу. Усталость присутствовала в том, как она опиралась локтем о стол, но глаза при этом были живые, какими он видел их, когда Карла была ребенком, и не холодные, какими они становились при Джозефе.

— Завтра опять к шести? — уточнил Габриэль.

— К половине. — Карла дожевала и взяла вторую ножку. — Максимо перенёс сцену на раннее утро. Говорит, свет нужен. Пап, а он правда хороший режиссёр? Мне кажется, он просто кричит.

— Хороший. Иначе Виктор не дал бы ему денег.

Карла на секунду остановилась, и Габриэль понял, что упомянул не то имя. Но дочь только хмыкнула и вернулась к еде.

Он налил себе вина и отодвинулся от стола.

Она приходила домой полумёртвой и утром убегала, не успев допить кофе. Жаловалась, что нет душа, и не просила его поставить. Ругала Максимо и тут же уточняла, хороший ли он. И рассказывала о Катрин не с раздражением, а желанием догнать.

У его дочери появилась конкурентка.

Первая в жизни, потому что раньше Карле не с кем было состязаться. Красоту она получила от Симоны, фамилию от него, а остальное ей приносили на подносе. Соревноваться за внимание она умела, но это другое. Там побеждают, ничего не делая. Здесь надо было вставать в пять и стоять под прожекторами, и рядом стояла женщина, у которой это получалось лучше.

Габриэль отпил вина и спрятал улыбку за бокалом.

Он не знал, понимает ли это сама Карла. Скорее всего, нет. Она искренне удивлялась, как можно не уставать, и злилась на собственное тело. Но завтра она поедет на площадку и будет смотреть, как Катрин держит спину, и попробует держаться так же. Через день попробует опять.

Карла отложила обглоданную кость и вытерла пальцы салфеткой. Следом, спохватившись, вытерла и подбородок.

— Пап, — она зевнула, не прикрываясь. — Я пойду. Если я сейчас не лягу, я усну прямо здесь.

— Иди.

Она поднялась, обошла стол и поцеловала его в макушку, как делала это в детстве.

Габриэль остался сидеть. Курица остывала, розмарин потихоньку выдыхался. Он подумал, что надо бы позвонить Максимо и узнать, какой душ можно поставить на площадке за два дня.

Подумал ещё раз и решил не звонить.

Утро я начал с серверной.