Страница 7 из 75
— Петр Аркадьевич, я не очень понимаю, в чем выразилось ваше предательство? — поинтересовался я. — Ложных доносов вы на меня не писали, на улицу Гороховую их не относили. Думаю, что вы и понятия об этом не имели. Или в том, что когда отец забрал меня из университета и определил на службу, а вы не стали мне писать, выяснять, как там дела у старого друга?
Про себя подумал — вот был бы номер, если бы мне пришло письмо от Столыпина. Дескать: «Друг Ваня, с приветом к тебе друг Петя Столыпин. Как ты там поживаешь?» И что бы я с этим письмом стал делать? Допустим, какой-нибудь бы ответ и дал, написав о погоде, о службе и об истории города Череповца. Нет уж, как хорошо, что мне никто не писал.
— Хотя бы письмо-то я должен был написать, чтобы вы не чувствовали себя одиноким, не посчитали, что вас все бросили и все от вас отвернулись, — упрямо сказал Столыпин.
— Бросьте, — отмахнулся я. — Я, поверьте, даже не помышлял ни о письмах, ни о подарках. Наверняка у вас и без меня забот хватало, так что не ворошите прошлое, а думайте о будущем.
— Петя, Иван Александрович прав, — сказала госпожа Столыпина. — Прошлое ворошить глупо. У каждого в прошлом есть то, о чем не хочется вспоминать. Не стоит этому виснуть на ногах и мешать идти вперед.
Посмотрев на меня, спросила:
— Вы ведь и на самом деле не сердитесь на моего мужа? Поверьте, Петр уже давно себя изводит этой историей. Я ему сразу сказала, что нужно попросту отыскать Ивана, поговорить с ним, но он был против.
— А почему он был против? Сели бы, попили кофе, поговорили, — пожал я плечами.
На самом-то деле я бы не обрадовался появлению «старого» друга. На кой он мне нужен? Полез бы не только с извинениями, но и с какими-то общими воспоминаниями. Вон, я до сих пор с ужасом ожидаю, что как-нибудь объявится какая-нибудь барышня, в которую был влюблен тот Чернавский. И как выкручиваться стану?
— Если бы я пошел вас искать после получения вами чинов и наград, после пожалования вам титула, то это бы выглядело дурно. Получается — если друг оказался в беде, от него следует отказаться, а как только он вновь оказался на коне, то бежать к нему с распростертыми объятиями, — хмуро сказал Столыпин.
— Петр Аркадьевич, обниматься нам вовсе необязательно, — примирительно сказал я. — Возобновлять старую дружбу тоже не стану предлагать, смысла не вижу. Но кто нам мешает просто приятельствовать?
Я решил, что сказал все очень хорошо и красиво, а теперь заслуживаю и пирожное. А где оно?
Вот, как всегда. Пока мы с Петром Аркадьевичем о всякой ерунде толковали, произошла масштабная катастрофа — у меня пироженку стырили.
— Ну и…? — кивнул я на пустую тарелку. — И кто ты после этого? Ладно, дома скажу.
Называть вещи своими именами — то есть, фрейлину императрицы назвать козлушкой в присутствии посторонних неприлично. Впрочем, она и сама знает.
— Ваня, прости, я вас заслушалась, и не заметила, как все съела, — хмыкнула Анька. — Но ты не волнуйся, я еще одно тебе закажу.
Анька махнула рукой, подзывая официанта.
— Нам еще одно кремовое пирожное. Нет, лучше два.
Я укоризненно посмотрел на Аньку — опять станет жаловаться на пузико, но промолчал.
Официант собрался уходить, но Столыпин его остановил:
— Братец, у вас ведь шампанское есть?
— Так точнос-с.
— Иван Александрович, не возражаете? — поинтересовался будущий премьер у меня. Я возражать не стал, а Петр Аркадьевич продолжил: — Лучше бы водки, но коли с нами дамы, то обойдемся шампанским.
— Петр, я согласен, что обойдемся шампанским, — улыбнулся я, протягивая руку Столыпину. — А водки мы с тобой как-нибудь потом выпьем.
Отвечая на мое рукопожатие, мой бывший, а может, теперь еще и будущий друг, растроганно ответил:
— Иван, обязательно. Спасибо тебе.
А я, улыбаясь, раздумывал — Анька шестнадцать, а пить-то ей уже можно? Не привлекут ли меня к ответственности за спаивание несовершеннолетней?
Ладно, у нас не двадцать первый век, а девятнадцатый и бокал шампанского для барышни разрешен.