Страница 9 из 14
В какой-то момент он наклонился и слизнул с ее скулы каплю запекшейся крови. Его язык прошелся по коже с неожиданной, почти пугающей нежностью. Потом он посмотрел ей прямо в глаза.
— Твоя кровь, — прошептал он, и в голосе зазвучали нечеловеческие, низкие обертоны, словно говорила сама бездна. — Она поет для меня.
И в этот миг Елеанна почувствовала его демоническую суть по-настоящему.
Где-то в самой глубине его тела родилось темное, тяжелое тепло — древняя, голодная сила, которая перетекла в нее через место их соединения. Это было похоже на жидкий огонь и ночной шторм одновременно: жгучее, всепоглощающее, проникающее в каждую клетку. Руны на его коже вспыхнули ярче, и та же багровая энергия начала разливаться по ее венам, усиливая каждое ощущение до почти болезненной остроты.
— Каэлен… — выдохнула она, чувствуя, что тонет.
Он ускорил темп. Мощные, неумолимые толчки сотрясали ее тело. Демоническое тепло внутри нее нарастало, превращаясь в ослепительное, почти невыносимое давление. Мир сузился до жара его кожи, до его рычащего дыхания и черного пламени в глазах.
Елеанна закричала, содрогаясь в яростном, глубоком оргазме, который прошел сквозь нее, словно удар молнии из преисподней. В тот же миг Каэлен с низким, звериным рыком излился в нее, и она почувствовала, как его жар — густой, почти обжигающий — разливается внутри.
Он рухнул рядом, тяжело дыша, но сразу притянул ее к себе, прижимая к горячему, мокрому от пота телу. Еще несколько минут в комнате было слышно только их прерывистое дыхание и тихое журчание звездной воды за ширмой. Между ними все еще потрескивала темная энергия, медленно угасающая.
Елеанна, совершенно обессиленная, положила голову ему на грудь, слушая мощные, гулкие удары его сердца. Его тяжелая рука легла ей на спину, пальцы лениво поглаживали влажную кожу вдоль позвоночника.
Она чувствовала себя опустошенной и одновременно наполненной до краев — тьмой, жаром и чем-то древним, чему еще не было имени.
И впервые за весь этот бесконечно долгий день ей было решительно все равно, что принесет завтра.
Утро большого заседания началось с дождя.
Над Эльдорией висело тяжелое небо цвета старого серебра, и мокрые крыши дворцового квартала блестели так, будто город с ночи натерли маслом. Ветер таскал по мраморным лестницам лепестки темных ирисов, фонари гасли медленно, а в длинных коридорах дома Имвер уже с рассвета шептались слуги, стараясь делать это как можно тише. Когда в доме ждут удара, люди всегда начинают говорить вполголоса, будто беду можно не разбудить, если не шуметь рядом с дверью.
Елеанна проснулась еще до того, как камеристка осмелилась постучать.
Она некоторое время лежала, глядя в потолок, и слушала, как по стеклу бьют капли. Сон был коротким и неглубоким. Последние несколько ночей вообще не располагали к покою: слишком много бумаг, слишком много тайных встреч, слишком много чужих имен, которые приходилось вытягивать на свет одно за другим, пока вся эта красивая, аккуратно построенная ложь Гардериуса Кронтона не начала трещать по швам.
На столике у кровати лежала раскрытая папка с копиями счетов, печатями и пометками, сделанными рукой человека, который уже не надеялся пережить эту неделю. Рядом стояла маленькая серебряная коробка с ритуальными иглами, снятыми ночью со складов Кронтона. Еще вчера они были уликой. Сегодня должны были стать приговором.
— Миледи? — послышался осторожный голос из-за двери.
— Входи.
Камеристка внесла поднос с горячей водой, темным чаем и тонкими ломтиками фруктов, засахаренных в цветочном сиропе. Она была белее собственного передника и явно боялась лишний раз поднять глаза. Слухи по дому ходили быстро. Достаточно быстро, чтобы все уже знали: сегодня в Совете либо падет Кронтон, либо дом Имвер начнут рвать на части открыто, без прежней вежливой маски.
— Платье уже готово, — сказала девушка, ставя поднос. — И мастер по застежкам ждет в гардеробной.
— Пусть ждет.
Она ушла так быстро, будто ее выставили. Елеанна села на постели, отпила чай и перевела взгляд на широкие окна. За ними чернел внутренний сад, мокрые дорожки блестели, белые ночные лилии в узком бассейне были еще закрыты, а над самой водой качались длинные стебли стеклянных цветов, которые раскрывались только к полудню. Их лепестки были прозрачными, с фиолетовым переливом на краях, и в каждой чашечке медленно пульсировала капля жидкого света. Эти цветы любила ее мать. Елеанна раньше считала их излишне сентиментальными. Сегодня они почему-то казались ей упрямыми.
В гардеробной уже ждали темный корсет, платье из плотного черного шелка с багряным подбоем и длинные серьги из вороненого золота с темно-красными камнями. На спинку кресла была брошена мантия дома Имвер, тяжелая, с расшитым серебром воротом. Одежда для казни. Или для победы. Разница часто заключалась только в том, кто успеет заговорить первым.
Когда ей затягивали шнуровку, дверь в гардеробную открылась без стука.
Камеристка вздрогнула и опустила голову еще ниже.
Каэлен вошел так, будто имел право находиться здесь с самого рождения. На нем уже был темный парадный доспешный камзол без лишних украшений, только матовые металлические пластины по плечам и узкий ремень с ножнами на бедре. Черные волосы были убраны назад. От раны на боку почти ничего не осталось, если не считать светлого шрама, который мог заметить только тот, кто знал, где смотреть.
Камеристка беспомощно посмотрела на Елеанну.
— Выйди, — сказала та.
Девушка почти выбежала.
Каэлен подошел ближе и остановился за ее спиной, глядя на отражение в высоком зеркале.
— Ты выглядишь так, будто собралась кого-то хоронить.
Елеанна встретила его взгляд через зеркало.
— Я и собралась. Вопрос лишь в том, будет ли он лежать в гробу целиком.
Каэлен тихо усмехнулся. Его ладонь легла на спинку кресла, совсем рядом с ее обнаженным плечом.
— Если ты передумаешь насчет публичности, я могу сломать ему шею в коридоре. Это сэкономит время и избавит Совет от лишнего спектакля.
— Нет. Сегодня он умрет там, где больше всего любил говорить.
— Значит, в зале будет шумно.
— Я на это рассчитываю.
Он чуть наклонился и коснулся пальцами застежки у нее на горле, поправляя багряный камень так, будто это было самым естественным занятием с утра. От этого почти невинного прикосновения по коже пошло тепло, совсем неуместное в такой день.
— Ты уверен, что тот писарь выдержит? — спросила Елеанна.