Страница 96 из 100
За спиной — ни звука, но я знаю, что он там. Проснулся, спустился, встал в дверном проёме — я чувствую его затылком, лопатками, всей кожей, я всегда теперь буду его чувствовать. Он не подходит. Не говорит ни слова. Не подстилает соломку.
Стоит и смотрит. И только костяшки его пальцев, я знаю, сейчас белые на дверном косяке.
Я поворачиваю вентиль. Газ шипит — тихо, ровно.
Достаю спичку.
Пальцы не дрожат. То есть дрожат — чуть-чуть, самую малость, по-человечески. Сердце стучит быстро — но это просто сердце, просто стучит, никакой ледяной волны, никакого обруча, никаких чёрных клякс.
Вдох носом.
Чирк.
Пламя вырастает над моими пальцами — маленькое, жёлтое, послушное. Моё. Я подношу его к конфорке — и газ занимается с мягким «пух», и синий венчик расцветает под чайником, ровный, аккуратный, домашний.
Я гашу спичку. Кладу коробок на место. Ставлю чайник.
И только потом оборачиваюсь.
Илья стоит в дверях — в одних штанах, взъерошенный, с бинтом через плечо, — и смотрит на меня. И лицо у него такое, какого я не видела никогда: без брони, без ухмылки, без ничего. Голое. Открытое настежь.
— Видел? — спрашиваю я.
— Видел, — говорит он. Хрипло.
— И?
Он молчит секунду. Две. Отлепляется от косяка, подходит — три шага через всю кухню, — и опускает ладони мне на плечи. Тяжёлые. Тёплые. Мои.
— Горжусь, — говорит он.
Одно слово. Больше ничего не нужно. Ни фанфар, ни речей, ни объятий до хруста — хотя объятия следуют через секунду, осторожные из-за спины и намертво из-за всего остального.
Мы стоим посреди нашей кухни, обнявшись, и за нашими спинами на плите горит огонь. Ровный. Синий. Ручной.
Огонь, который делает то, что говорю ему я.
Чайник закипает, свистит, и мы пьём чай на крыльце — он с пирожком, я с двумя ложками сахара, — и солнце поднимается над лесом, и где-то у бабы Вали орёт радио, и жизнь впереди — огромная, непонятная, вся.
В ней будет много всего. Будет суд — долгий, тяжёлый, и я пойду на него, потому что я Одинцова и я не прячусь. Будет университет, третий курс, уголовный процесс — теперь я знаю о нём столько, что могу сама лекции читать. Будет февраль — и чей-то день рождения, к которому я уже присматриваю подарок. Будет весна — и яблоня, которую он обещал. Я прослежу.
А сейчас — сейчас просто утро. Крыльцо. Чай. Его плечо рядом с моим.
Той ночью, три недели и целую жизнь назад, я ехала с работы домой. В съёмную однушку на окраине, к заповеди брата вместо семьи и списку страхов вместо будущего.
Домой я тогда так и не доехала.
Меня украли по дороге — сначала одни, потом другой, — завязали глаза, увезли неизвестно куда, и весь мой мир, старательно собранный по кирпичику, разлетелся вдребезги.
А когда я открыла глаза — оказалось, что я дома.
Не там, куда ехала. Там, куда должна была приехать.
Бабушка в детстве любила повторять одну фразу — я в тогда думала, что это просто красивые слова:
«Всё будет так, как должно быть. Даже если будет иначе».
Илья допивает чай, ставит кружку на ступеньку и смотрит на меня — со своей невыносимой, единственной на свете ухмылкой.
— Чего лыбишься, Одинцова? На лбу опять что-то написано. Дай прочитаю.
Я поворачиваюсь к нему. Подставляю лоб.
Читай, волк. Там теперь всегда будет написано одно и то же.