Страница 87 из 100
Миша смотрит в окно. Желвак под его скулой всё ещё ходит — медленно, ритмично, как маятник. Широкий на переднем сиденье говорит с кем-то по телефону, коротко: «Перенос на завтра. Десять ноль-ноль. Да. Понял». И отключается.
Перенос на завтра. Как будто речь о доставке мебели.
Я собираюсь с духом минут десять. Репетирую фразу. Облизываю губы. И наконец — тихо, осторожно, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы:
— Миш... а может, не надо их закрывать? Ну, деньги эти. Раз ты их мне собирал, значит, они мои, да? Так пусть... пусть лежат. Я всё равно не собиралась их тратить, мне не нужно столько, я...
— Малыш.
Одно слово. Он даже головы не поворачивает — продолжает смотреть в окно, на пролетающую мимо Москву.
— Не забивай себе голову. Я сказал — надо, значит, надо.
— Но я просто подумала, что если завтра опять проверка какая-нибудь, или...
— Алёна.
Теперь он поворачивается.
И смотрит на меня.
Я не могу описать этот взгляд. В нём нет злости. Нет угрозы. В нём вообще ничего нет — и это самое страшное. Так смотрят не на сестру. Так смотрят на вещь, которая вдруг заговорила.
Секунда — и взгляд теплеет. Миша улыбается, протягивает руку, поправляет прядь у меня за ухом — нежно, по-братски.
— Ты же не будешь спорить со старшим братом? — говорит он тихо. Почти ласково. — Ты никогда не спорила, малявка. Ты всегда была умницей.
И от этой ласковости у меня по спине ползёт холод. Ледяной, липкий, от копчика до затылка.
Потому что с Ильёй я спорила. Орала на него. Била его кулаками в грудь. Сбегала от него дважды. Наставляла на него пистолет. И ни разу — ни одной секунды — мне не было так страшно, как сейчас, от одной тихой ласковой фразы родного брата.
Илья рявкал — и это значило «я боюсь за тебя».
Миша говорит ласково — и это значит «сиди тихо».
— Не буду, — говорю я. И слышу свой голос со стороны — тонкий, послушный, чужой. — Конечно, не буду, Миш.
— Вот и умница.
Он снова отворачивается к окну. А я вжимаюсь лопатками в кожаное сиденье и смотрю на свои ладони.
Они ледяные. Обе.
В особняке время течёт, как кисель.
Обед я почти не ем — вожу вилкой по тарелке, и никто не говорит мне «ты помидор уже пять минут возишь, он сдох давно». Никто вообще ничего не говорит. Миша обедает быстро, деловито, дважды выходит с телефоном. Прислуга скользит бесшумно. В этом доме всё бесшумное — люди, двери, даже собственные мысли начинаешь думать шёпотом.
После обеда я поднимаюсь к себе — дверь за мной вежливо запирают, — лежу на шёлковом покрывале и смотрю в лепной потолок.
И считаю.
Не овец. Факты.
Факт первый: паспорт мой забрали из квартиры без моего ведома — и мне его не отдали. Он «у Миши, так надёжнее».
Факт второй: телефона у меня нет третий день. «Позже. Опасно».
Факт третий: из комнаты меня выпускают только вниз, к столу, и только когда за дверью охранник.
Факт четвёртый: единственное, что от меня потребовалось за эти два дня, — подпись. И завтра потребуется вторая.
Хватит, Одинцова. Хватит!
Я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в лавандовую подушку. Он твой брат. Он вынес тебя из огня. У него шрам между лопаток. Люди, которые выносят тебя из огня, не…
«Твой брат жив, но он не тот, кем ты его помнишь».
Голос Ильи. Опять. Он живёт у меня в голове, этот голос, — хриплый, ровный, ненавистный, — и я не могу его выселить.
«Спроси себя: почему его "убивали" взрывом? Кто сажает вместо себя в машину живого...»
— В машине никого не было, — шепчу я в подушку. — Он сам сказал. Муляж. Никто не пострадал.
А экспертиза сказала: ДНК. Кости. Зубы. Чужой человек.
Кто-то из них врёт. Один из двоих. Врёт либо оперативник, который врал мне две недели профессионально, с блинами и цепочками. Либо брат, который...
Который что, Одинцова? Договаривай. Который молчал одиннадцать лет, а счёт открыл. Который «реставрировал» перстень так, что лев стал крупнее. Который злится из-за задержки твоих денег так, что белеет нос. Который смотрит на тебя, как на заговорившую мебель.
Я сажусь на кровати. Резко. Сердце колотится.
Нет. Нет-нет-нет. Стоп. Я не буду это додумывать. Я не могу это додумывать, потому что если я додумаю... если там, в конце этой мысли, правда... то у меня не останется вообще ничего. Совсем. Ни Ильи, ни Миши, ни одного человека на всей земле. Я не выдержу. Я не настолько сильная, что бы я там о себе ни рассказывала.
Поэтому — стоп. Завтра банк. Подпись. А потом я поговорю с Мишей. Спокойно, по-взрослому. Скажу, что не хочу уезжать. Что у меня учёба, жизнь, что я приеду к нему в гости, куда угодно, но жить я хочу свою жизнь. Он поймёт. Он же брат.
Он поймёт.
Правда же?
Вечером я не выдерживаю четырёх стен и стучу в дверь изнутри. Охранник открывает — молодой, вежливый, с пустым лицом. Уже знакомый.
— Можно мне в сад? — спрашиваю я. — Просто погулять. Полчаса. Душно очень.
— Михал Андреич не велел, — отвечает он. Ровно, без злобы, без сочувствия. Как автоответчик.
— Я же не за забор. Просто по дорожкам. Вы можете пойти со мной, если...
— Не велел, — повторяет он. — Ужин в восемь. Я провожу.
Дверь закрывается. Щёлкает замок.
Я стою посреди комнаты.
Не велел.
Вот и всё. Вот и вся формулировка. Три недели назад меня запирал чужой мужчина — и я лезла через яблоню, обдирая ладони, потому что «никто не имеет права меня удерживать». А он, между прочим, брал меня с собой в магазин. Учил стрелять. Отдал мне в руки заряженный пистолет — мне, человеку, который от него сбегал. Он запирал ворота — но не меня.
А здесь меня не выпускают в сад.
Зеркало вывернулось наизнанку, Одинцова. Там тебя запер чужой — и оказался самым родным. Здесь тебя запер родной — и с каждым часом он всё более чужой.
За ужином я делаю то, чему меня учили.
Ем — через силу, но ем: силы нужны, это я усвоила ещё в том доме. Улыбаюсь, когда надо улыбаться. Поддакиваю Мишиным историям. А сама — считаю.
Двое в холле. Один у главного входа. Периметр — я видела из окна — обходят двое, по очереди, круг занимает минут семь. У ворот — будка, там ещё один. Смена — я заметила ещё вчера — в полночь и в шесть. После полуночи, минут через сорок, тот, что под моим окном, уходит курить за угол дома — вчера уходил дважды, по пять-семь минут.