Страница 86 из 100
Глава 42
Глава 42
Глава 42
Алёна
— Собирайся, малявка. Через час выезжаем.
Миша заходит в мою комнату без стука — сразу после того, как охранник отпирает дверь снаружи. Свежий, гладко выбритый, в костюме, который сидит на нём так, будто он в нём родился. От него пахнет тем самым дорогим парфюмом — красивым, сложным, чужим.
— Куда? — я сижу на краю огромной кровати, в новой одежде, которую вчера привезла молчаливая Вера. Всё по размеру. Всё дорогое. Всё не моё.
— В банк, — говорит он легко. — Помнишь, я тебе про счёт рассказывал? Надо его закрыть, оформить всё как положено. Паспорт твой мои ребята вчера забрали с твоей квартиры, так что документы в порядке. Съездим, подпишешь пару бумажек — и всё, свободна. Дела на десять минут.
— А зачем закрывать? — спрашиваю я. — Разве нельзя просто...
— Мы уезжаем, Алён, — терпеливо, как ребёнку. — Навсегда. Деньги должны уехать с нами. Не оставлять же их этой стране, — усмехается. — Всё, десять минут на сборы. Внизу жду.
Дверь закрывается.
Я сижу и смотрю на свои руки.
Паспорт.
Мои ребята вчера забрали с твоей квартиры.
У них есть ключи от моей квартиры? Или им ключи не нужны? Я не давала... меня никто не спрашивал...
Прекрати, Одинцова. Он твой брат. Он всё делает быстро и жёстко, потому что времени нет, потому что за вами охотятся, потому что...
Потому что.
Я встаю и иду одеваться.
В машине нас четверо. Водитель, Миша, я — и широкий мужчина в тёмном, который сидит на переднем пассажирском и всю дорогу молчит. Ещё одна машина идёт следом — я вижу её в зеркале заднего вида. Тоже чёрная. Тоже тонированная.
Кортеж. Для безопасности.
Я смотрю в окно на пролетающую мимо область — поля, перелески, посёлки, — и ловлю себя на том, что высматриваю среди деревьев бревенчатые дома. Дурацкая привычка последних суток. Как будто где-то там, за очередным поворотом, мелькнёт знакомый забор, пенёк от яблони, дым над баней...
Хватит.
Я сжимаю в кулаке цепочку на шее — я так и не сняла её, я малодушная, слабая, глупая — и заставляю себя смотреть на брата.
Миша работает. Даже здесь, в машине: листает что-то в телефоне, отвечает на сообщения, один раз коротко говорит с кем-то — три слова, отбой. Лицо у него сосредоточенное, деловое. Красивое, взрослое лицо с папиной морщинкой между бровей.
— Волнуешься? — он ловит мой взгляд, убирает телефон. Улыбается.
— Немного. Я никогда... я в банке только карточку студенческую оформляла.
— Ничего сложного. Подпишешь, где скажут. Я рядом буду.
Я рядом буду. Раньше от этих слов у меня внутри теплело. Сейчас — не знаю. Сейчас они почему-то звучат не как «я тебя защищу», а как «я прослежу».
Прекрати. Одинцова. Прекрати.
Банк — большой, стеклянный, в центре Москвы. Не тот, куда ходят студентки за карточками, — тот, где на входе охрана в костюмах и ковры глушат шаги.
Мы идём через зал: Миша чуть впереди, я — за ним, и двое его людей — по бокам от меня. Чуть сзади. На полшага. Ровно на таком расстоянии, чтобы со стороны это выглядело солидно.
А изнутри...
Я вдруг сбиваюсь с шага.
Изнутри это ощущается знакомо. Один справа, другой слева, чуть сзади, отрезая пути в стороны. Так меня вели к фургону. Тогда — за локти, грубо. Сейчас — никто не касается, все вежливы, и всё равно тело помнит эту геометрию. Геометрию конвоя.
«Оценивай обстановку, Аленёнок».
Замолчи. Замолчи, замолчи. Это охрана. Это для безопасности. Меня охраняют, а не конвоируют, это разные вещи, это совсем разные...
— Алён? — Миша оборачивается. — Ты чего застыла?
— Ничего, — я улыбаюсь. — Каблуки непривычные.
Вера купила мне туфли. На каблуках. Я в них как на ходулях — я два месяца прожила в кроссовках и босиком по траве...
Не думать про траву.
В кабинете для VIP-клиентов нас встречает менеджер — женщина лет сорока, в форменном шейном платке, с профессиональной улыбкой. Кофе, конфеты в вазочке, кожаные кресла.
Дальше начинается скучное: бумаги, паспорт, «распишитесь здесь и здесь», сверка подписи. Я подписываю. Рука почти не дрожит. Миша сидит рядом, вальяжно откинувшись, — но я вижу, что он не вальяжный. Я теперь вообще много чего вижу — спасибо одному оперативнику с его тренировками. Я вижу, что нога у Миши слегка подрагивает, отбивая невидимый ритм. Что взгляд то и дело срезается к папке в руках менеджера. Что улыбается он ртом, а глаза — считают.
— Так... — менеджер листает документы, и её улыбка становится чуть более официальной. — Алёна Андреевна, тут вот какой момент. Вклад у вас накопительный, срочный, сумма... — она смотрит в бумаги и делает крошечную паузу, — существенная. При досрочном расторжении на такие суммы у нас предусмотрена дополнительная процедура проверки. Служба финансового мониторинга, вы понимаете. Это стандартно.
— Сколько времени? — спрашивает Миша. Голос ровный.
— Сутки. Завтра к десяти утра всё будет готово, деньги подготовят к выдаче. Вам нужно будет подъехать ещё раз, Алёна Андреевна. Лично, с паспортом.
— Мы рассчитывали сегодня, — говорит Миша. Всё ещё ровно. Но я сижу рядом и вижу то, чего не видит менеджер: как белеют крылья его носа. Как под скулой начинает ходить желвак. Как пальцы правой руки — той, с перстнем — медленно сжимаются на подлокотнике кресла.
— К сожалению, регламент, — разводит руками женщина. — Сумма попадает под обязательный контроль. Если бы речь шла о меньших объёмах...
— Я понял, — обрывает Миша. И улыбается ей — широко, обаятельно, мгновенно. Переключился, как выключателем щёлкнул. — Конечно. Регламент есть регламент. Завтра в десять.
Он встаёт, застёгивает пиджак, подаёт мне руку — галантно, красиво. Я поднимаюсь, опираясь на его ладонь.
Ладонь у него ледяная.
И вот тут — впервые за эти два дня — мне становится страшно.
По-настоящему. Не тревожно, не «что-то царапает» — страшно. Тем самым страхом, который я уже знаю. Который живёт у меня в теле с той ночи, с брезента, с запаха солярки. Он поднимается от ледяной Мишиной ладони вверх по моей руке и разливается по груди.
Потому что я только что видела, как мой брат разозлился. Не на угрозу. Не на врага. На задержку в выдаче денег.
Моих денег. Которые он «копил для меня».
Люди так не злятся из-за чужого подарка, Одинцова. Так злятся из-за своего.
Я запрещаю себе эту мысль. Выталкиваю её, захлопываю за ней дверь, наваливаюсь на эту дверь всем телом. Но мысль уже внутри. Она уже прошла.
В машине тихо.