Страница 75 из 100
Глава 39
Глава 39
Глава 39
Алёна
Шаги на лестнице.
Я знаю их наизусть. Знаю, что третья ступенька снизу сейчас скрипнет под его весом — и она скрипит. Знаю, что он перешагивает через одну — и он перешагивает. Я за две недели выучила этого человека всего, от походки до морщинки между бровей.
Оказывается, я выучила роль. Актёр остался за кадром.
— Алён? Ты наверху, что ли?
Дверь его комнаты открыта. Я не стала её закрывать. Зачем.
Он появляется в проёме — большой, в дверях ему всегда приходится чуть наклонять голову — и замирает.
Я вижу, как его взгляд работает. По-оперски. Быстро. Я — на полу. Ящик комода — выдвинут. Папка — у меня на коленях. Удостоверение — раскрытое, поверх папки, фотографией вверх. Его лицо на фотографии смотрит на его лицо в дверях.
Одна секунда. Две.
И всё.
Вот оно. Я думала, маска будет падать — с грохотом, с треском, как декорация. А она не падает. Она просто... растворяется. Уходит из его лица всё, что я любила: тепло, ухмылка, ямочки, «я тако-о-ой голодный». Остаётся то, что, наверное, и было настоящим. Серое. Каменное. Профессиональное.
Лицо человека, у которого спалилась операция.
— Алёна...
— Романов Илья Сергеевич, — говорю я. Голос у меня чужой. Ровный-ровный, как его ночные доклады. — Старший оперуполномоченный. Я правильно прочитала? Там мелкий шрифт, а у меня... у меня перед глазами плывёт немного.
Он делает шаг в комнату.
— Не подходи.
Не кричу. Говорю. Но он останавливается — как вкопанный, посреди комнаты, в трёх метрах от меня, и эти три метра сейчас шире, чем вся Москва.
— Дай мне сказать, — произносит он.
— Сказать? — я смеюсь. Господи, какой мерзкий звук. — Ты две недели говорил, Илья. Ты столько всего сказал. «Я друг твоего брата». Сказал? Сказал. «Мы вместе работали». О, это вообще было честно, да? Вы правда работали. Ты — по нему. Полгода, год? Сколько ты вёл его дело, прежде чем тебе выдали меня?
— Алёна...
— Я — «объект», да? — я поднимаю с колен папку и встряхиваю её, и файлики шуршат, как сухие листья. — Тут мои фотографии. Три недели. С датами. Я у подъезда. Я на остановке. Я в окне собственной кухни, Илья! Ты снимал моё окно! Я думала, что схожу с ума, мне подруга говорила — мания преследования, а это был ты! По заданию! Ты... — воздух кончается, я хватаю новый, — ты снимал меня на длинный объектив, а потом «спасал», а потом надел вещдок на палец — вещдок, с биркой, я видела бирку! — чтобы я узнала перстень и разревелась у тебя на груди! И я разревелась! По плану, да? Всё по плану?
— Не всё, — говорит он.
Тихо. Ровно. И вот эта его ровность бесит меня сильнее любого крика.
— Не всё?! — я всё-таки срываюсь. Вскакиваю на ноги — папка летит на пол, листы разъезжаются веером, моё лицо, Мишино лицо, цифры, печати. — А что было не по плану, Илья Сергеевич?! Просвети меня! Дом — по плану. Легенда — по плану. «Отсидишься, пока я решу проблему» — по плану! Тренировки эти твои, стрельба, «опасная ты женщина» — это как называется на вашем языке? Установление доверительного контакта с объектом? Нам рассказывали в университете! Я конспектировала, представляешь?! Я, дура, конспектировала методику, по которой меня будут разрабатывать!
— Алёна. Стой.
— А ночью? — я уже не могу остановиться. Меня несёт, как тогда в лесу, только теперь лес — внутри. — Ночью — что было по плану? Поцелуи? Камин? День рождения — тоже смета, да? Торт, цепочка... — я хватаюсь за цепочку на шее, дёргаю — застёжка держит, крепкая, он выбирал. — За чей счёт цепочка, Илья? За государственный? Или за свои брал — премию потом выпишут, за успешную разработку?
— Прекрати.
— А постель? — выдыхаю я.
И вот тут комната становится очень тихой.
Он стоит и смотрит на меня, и у него дёргается кадык, и я вижу — вижу, что сейчас будет больно, и всё равно бью. Потому что мне надо. Потому что если я не ударю его, я умру от того, что внутри.
— Постель — это тоже была разработка объекта, да? — говорю я. Тихо. Раздельно. — Совместил, да? Приятное с полезным. Объект восемнадцати лет, девственница, сирота, никому не нужна — грех не воспользоваться, всё равно ж никто не спросит...
— НЕ СМЕЙ!
Он не говорит — он рявкает. Так, что звенит стекло в окне, так, что я отшатываюсь и упираюсь лопатками в комод. Впервые. Впервые за две недели он кричит на меня по-настоящему — и лицо у него уже не каменное. Лицо у него — как открытая рана.
— Не смей, — повторяет он ниже, глуше, и делает шаг ко мне. — Всё, что хочешь. Мент — да. Врал — да. Вёл тебя — да, три недели, с объективом, с докладами, всё — да. Но то, что было между нами, — к делу не относится. Слышишь меня? Не. Относится.
— Между нами? — переспрашиваю я.
И чувствую, как внутри что-то окончательно застывает. Ледяное. Спокойное. Страшное.
— Между нами ничего не было, Илья. «Нас» не было. Был опер при исполнении. И была наживка.
Слово вылетает само. Я даже не знаю, откуда оно взялось — из сериалов, из учебника, из воздуха. Наживка. Я бросаю его наугад, просто чтобы побольнее...
И попадаю.
Я вижу это. Вижу, как его лицо дёргается — коротко, на долю секунды, как от пощёчины. Как он на мгновение отводит глаза. Он. Романов. Который никогда не отводит глаз.
И до меня доходит.
— О господи, — шепчу я. — Я угадала. Да? Я угадала?! Это и есть план?! Меня... меня правда собирались... — воздух опять кончается, — на живца? На Мишу?! Вы знали, что он жив, и собирались посадить меня, как... как козочку на верёвочке...
— Я — не собирался, — цедит он сквозь зубы. — Поэтому ты здесь, а не...
— Поэтому?! — я перебиваю, и голос у меня взлетает и ломается. — Поэтому?! А я думала, я здесь, потому что... потому что ты...
Я не договариваю. Не могу. Потому что договорить — значит произнести вслух то, что я думала. «Потому что ты меня любишь». Дура. Дура, дура, дура! У неё всё на лбу бегущей строкой, читайте, товарищ старший оперуполномоченный, вносите в протокол.
Он проводит ладонью по лицу. Сверху вниз, тяжело, как стирает что-то.
— Алёна. Послушай меня. Один раз. Про брата.
— Не смей про брата.
— Твой брат жив, — говорит он всё равно. Медленно, осторожно, как по минному полю идёт. — Но он не тот, кем ты его помнишь. Его зовут Лев. Это кличка, Алёна. Такие клички просто так не дают. Спроси себя: почему его «убивали» взрывом? Почему в его машине сгорел чужой человек? Кто сажает вместо себя в машину живого...
— ЗАМОЛЧИ!