Страница 74 из 100
Вот оно, «остальное», Илья. Вот оно всё, остальное. Мой брат жив, а ты знал, ты обнимал меня, когда я его оплакивала, ты слушал про горящую лестницу и балку и молчал, ты...
Кто ты вообще такой?
Я сижу на полу его комнаты, среди его разбросанных футболок, с его папкой на коленях, в его доме, за его забором, — и понимаю, что я не знаю ответа. Совсем. Человек, которому я отдала всё, что у меня было, — это набор из бордовой книжечки, легенды и бирки «вещдок». Я не знаю его. Я знала персонажа. Роль. Хорошо сыгранную — по системе Станиславского, с блинами и выброшенными свечками.
А самое страшное — тихое, подлое, на самом дне: даже сейчас, вот прямо сейчас, зная всё, какая-то часть меня прислушивается — не хлопнет ли калитка. И ждёт. Его.
Ненавижу. Себя — за это. Его — за всё.
Слёзы кончились. Внутри — выжженное поле, ровное и серое. Я сижу очень прямо, по-отличницки, и аккуратно, лист за листом, складываю всё обратно в папку. Фотографии Миши. Мои фотографии. Распечатки со счётом. Экспертизу. Руки больше не трясутся — интересно, это шок или я просто закончилась?
Завязать тесёмки не получается. Пальцы не помнят, каким узлом было. Небрежным двойным. У меня выходит бантик — ровный, школьный, предательский. Ну и пусть. Пусть видит.
И в этот момент я слышу.
Далёкий, знакомый до последней ноты звук мотора. Джип. Его джип — я узнаю его из тысячи, я три недели училась вздрагивать от этого звука, потом две недели училась бежать на него к воротам. Шорох гравия. Гудение отъезжающих в сторону ворот.
Хлопок дверцы.
Шаги по двору — размашистые, лёгкие, домой.
Я не двигаюсь. Сижу на полу его комнаты, с папкой на коленях, с его удостоверением поверх папки — раскрытым, фотографией вверх, — и смотрю на дверь.
Внизу хлопает дверь.
— Алён, ты где? Я тако-о-ой голодный...
Голос — тёплый, живой, с той самой интонацией, от которой ещё утром у меня внутри всё плавилось.
Я поднимаю голову и смотрю на дверь.
Сейчас я узнаю, каким бывает лицо человека, когда с него падает маска.