Страница 71 из 100
Я сажусь на табуретку посреди кухни, прижимаю записку к груди — как тот чек со свечами, господи, у меня уже коллекция, — и сижу так, наверное, минуту.
Ладно. Ладно, Одинцова. Он уехал до вечера. У тебя есть целый день. И у тебя есть идея.
Идея простая: сюрприз. Ужин я ему не приготовлю — спасибо, плита, — но я могу другое. Могу навести в этом доме порядок. Настоящий. Перестирать всё, что накопилось, перегладить, разложить его вечный мужской хаос по местам. Его футболки живут где попало: на спинках стульев, на перилах, на турнике.
Он вернётся вечером — уставший, с этой своей морщинкой, — а дома чисто, бельё пахнет свежестью, всё по полкам. Я даже знаю, что он скажет. Он скажет: «Ты чего устроила, Аленёнок?» — грубо скажет, ворчливо. А сам будет доволен. Я уже умею читать его переводы: «ты чего устроила» на романовском значит «спасибо, мне никто никогда так не делал».
Целый день я стираю, развешиваю, снимаю, глажу старым, найденным в кладовке утюгом. Баба Валя заходит в обед, разогревает мне суп, ахает, что «хозяйственная какая», рассказывает про кота и давление. Я поддакиваю и глажу. Из радиоприёмника на подоконнике хрипит какая-то станция. Хороший день. Простой. Домашний.
Наш.
К пяти часам у меня готова последняя стопка: его футболки. Чёрные, серые, одна синяя — выглаженные, сложенные ровными квадратами, ещё тёплые. Я несу их наверх, к нему в комнату.
В его комнату я почти не захожу. Не потому что нельзя — он не запрещал. Просто... у меня с этим строго. Чужое — это чужое. Бабушка так учила.
Но футболки надо куда-то положить. Не на стул же.
Комод у него старый, деревянный, с тугими ящиками. Верхний — я видела мельком — с какой-то мелочёвкой. Значит, бельё и футболки ниже. Я перехватываю стопку одной рукой и тяну нижний ящик.
Он поддаётся туго, с деревянным скрипом.
Футболки. Точно — стопка его футболок, сложенных так же криво, как он печёт блины. Я улыбаюсь, приподнимаю их, чтобы положить свои, выглаженные, вниз, под них, чтобы сюрприз, чтобы он потом нашёл и...
И моя рука натыкается на что-то жёсткое.
Под футболками, на самом дне ящика, лежит что-то плоское и твёрдое. Картон. Папка? И рядом — я задеваю пальцами и вздрагиваю — что-то холодное.
Металлическое.
Я замираю с этой дурацкой стопкой выглаженного белья в руках. Сердце делает один тяжёлый, гулкий удар — и почему-то сбивается с ритма.
Не трогай. Положи футболки сверху, задвинь ящик и уйди. Чужое — это чужое. Он сказал: «Есть вещи, которые я пока не могу тебе рассказать». Он слово дал. Он всё расскажет сам.
Я стою над открытым ящиком.
Стопка футболок в моих руках ещё тёплая от утюга.
А пальцы уже помнят этот холод.