Страница 70 из 100
Потом я читаю ему вслух гороскопы из газеты позапрошлого года, которую нашла на чердаке. Он лежит на траве, закинув руки за голову, жуёт травинку и комментирует.
— «Тельцам в июле следует избегать импульсивных решений и новых знакомств», — зачитываю я. — Ты кто по знаку?
— Телец.
— Ты серьёзно?!
— Ага.
— Илья. Два года назад в июле тебе гороскоп велел избегать импульсивных решений и новых знакомств. А ты...
— А я через два года в июле подобрал на дороге мелкую козу, — соглашается он. — Астрология — лженаука. Читай дальше.
— «Девам звёзды обещают судьбоносную встречу»...
— Ты Дева, что ли?
— Я Рак.
— Оно и видно. Пятишься всё время. То от бани, то от меня.
— Я не пячусь!
— Уже нет, — говорит он. И смотрит так, что я забываю, на чём остановилась.
Я откладываю газету, ложусь рядом, головой ему на плечо, и мы просто лежим. Небо над нами — высокое, июльское, с медленными облаками. Пахнет скошенной травой, дымом откуда-то с дальних участков и им.
И вот тут я ловлю эту мысль. Ловлю — и не отпускаю, верчу её, рассматриваю, как цепочку на шее.
Я не хочу обратно в Москву.
Не хочу в свою облупленную однушку, в двенадцатичасовые смены, в аудитории, в метро. Не хочу, чтобы «проблема», которую он решает, решилась. Пусть решается вечно. Пусть эти люди, которые меня ищут, ищут меня до пенсии. Пусть будет этот забор, это небо, эти чудовищные блины и эта рука под моей головой — всегда.
Молодец, Одинцова. Тебя похитили, а ты молишься, чтобы не спасали.
— О чём думаешь? — спрашивает он.
— На лбу же написано, — бурчу. — Прочитай.
Он приподнимается на локте, наклоняется, внимательно смотрит мне на лоб. Долго. Серьёзно. Потом целует его — прямо в середину, туда, где бегущая строка.
— Прочитал, — говорит.
И не уточняет. И я не спрашиваю. Потому что если он правда прочитал — то он прочитал «я тебя люблю», а к этому я пока не готова. Даже мысленно. Даже на лбу.
Илья
Звонок ловит меня в сарае, куда я ушёл за проволокой. Специально ушёл — телефон завибрировал в кармане, и я знал, кто это, ещё до того, как достал.
Подполковник.
— Слушаю, товарищ подполковник.
— Романов. Новости у меня для тебя, — голос бодрый. Плохо. Когда нач бодрый — кому-то будет хреново. — Люди Льва зашевелились. Плотно пасут её адрес, универ, ресторан этот, где она работала. Сменщиков её проверяли, соседей опрашивали — под видом коллекторов. Ищут. Активно ищут.
Стою между лопатой и канистрой, смотрю на моток проволоки в руке.
— Понял.
— Что понял? Ты мне другое скажи. Экспертиза где? Ты вчера обещал.
— Эксперт задерживает. Завтра будет.
— Завтра, — в голосе появляется металл. — Романов, я старый мент, мне лапшу на уши вешали люди талантливее тебя. Завтра к обеду экспертиза у меня на столе, и мы запускаем операцию с наживкой. Это приказ. Легенду держишь, девчонка ничего не знает, наружку я усилю. Всё, работай.
Гудки.
Убираю телефон. Стою.
Через щель в двери сарая мне видно двор: Алёна собирает высохшее бельё, стягивает с верёвки мою футболку, зачем-то прижимает её к лицу — думает, никто не видит, — и улыбается в ткань.
Вот она, значит, наживка. Вот этот человек в моей футболке, с моей цепочкой на шее, — приемлемый риск и оперативная целесообразность.
Хрен вам.
Завтра на рассвете еду в управление. Либо кладу им на стол нитку к Льву — Клим обещал к вечеру фамилию по «коридору», — либо кладу рапорт. Третьего нет. Наживки — не будет.
Беру проволоку и выхожу из сарая. Алёна оборачивается, машет мне рукой — с моей футболкой в охапке, растрёпанная, светящаяся.
— Ты долго! Я уже всё сняла!
— Молодец, — говорю. — Премия тебе. Блин. Оставшийся.
— Он же один!
— Вот и премия одна. Экономика, Аленёнок.
Она смеётся. А у меня внутри тикает. Ровно, спокойно, безостановочно — как взрыватель.
Одна ночь, Романов. Одна ночь — и один день на чудо.
Алёна
Просыпаюсь я среди ночи — от пустоты.
Не от звука, не от кошмара. Именно от пустоты: рядом никого. Простыня на его половине ещё тёплая, но его нет, и одеяло аккуратно подоткнуто с моей стороны — он всегда подтыкает, когда встаёт, я знаю уже эту его привычку.
Лежу. Прислушиваюсь.
Снизу — голос.
Его голос. Но... не его.
Слов не разобрать совсем — он говорит тихо, глухо, наверное, из кухни или с крыльца через приоткрытую дверь. Но интонация... Я знаю все его интонации. Насмешливую. Командную. Ту, хриплую, ночную, от которой у меня подгибаются пальцы на ногах. Ворчливую, когда он ругается на кривые блины.
Эта — чужая. Ровная, рубленая, без единой лишней ноты. Так не говорят с друзьями. Так не говорят с людьми вообще. Так... докладывают? Отчитываются? Я не знаю. Я не знаю, откуда во мне это слово.
Внутри тонко, противно звенит какой-то звоночек. Маленький. На самой границе слышимости.
Прекрати, Одинцова. У него дела. Он сказал — он всё расскажет. Он слово дал. У тебя хорошая память на оферты, забыла?
Голос внизу замолкает. Скрипит ступенька — та, третья снизу, которая всегда скрипит под ним и молчит подо мной. Я закрываю глаза и дышу ровно-ровно, по всем правилам глубокого сна, которым он сам меня, дурак, научил.
Он входит. Останавливается у кровати. Стоит.
Долго стоит. Я чувствую его взгляд сквозь закрытые веки — тяжёлый, долгий, странный. Так не смотрят на спящих. Так смотрят... я не хочу додумывать, как так смотрят.
Потом матрас прогибается. Он ложится рядом — осторожно, чтобы не разбудить, — и его губы касаются моего виска. Легко. Почти невесомо.
И почему-то от этого поцелуя — самого нежного из всех — мне становится не тепло.
Мне становится страшно.
Так целуют, когда прощаются.
Я лежу с закрытыми глазами и уговариваю себя: показалось. Устал. Дела. Завтра он всё объяснит. Завтра.
Засыпаю я нескоро.
Утром его нет.
На кухонном столе, прижатая сахарницей, лежит записка. Его почерк — рубленый, косой, каждая буква как удар:
«Уехал до вечера. Из дома ни ногой. Еда на плите, разогреет баба Валя, я ей сказал зайти.»
Я перечитываю её три раза.
И на третий раз до меня доходит последняя строчка.«Я ей сказал зайти» . Он позвонил бабе Вале. Специально. Потому что еда — на плите, а плита — газовая, а я к газовой плите не подойду даже под страхом голодной смерти, и он это знает, и он помнит об этом даже в шесть утра, даже в записке из шести слов, даже уезжая по своим страшным нерассказанным делам.