Страница 55 из 100
Что-то вспыхивает в его глазах — тёмное, голодное, — и на одну секунду мне становится по-настоящему страшно. А потом он выдыхает — длинно, сквозь зубы, как человек, снимающий с плеч неподъёмный груз, — и целует меня снова.
По-другому.
Так, что становится понятно: всё, что было раньше, — было вполсилы.
Его ладонь скользит по моей спине вверх — по голой коже, медленно, всей плоскостью, собирая футболку, — и везде, где она проходит, кожа вспыхивает. Шершавые подушечки. Я думала о них — стыдно признаться, сколько я о них думала, — но думать и чувствовать оказалось разными вещами. Чувствовать — это когда каждый миллиметр твоей кожи вдруг оказывается живым. Оказывается, у меня чувствительная спина. Оказывается, у меня чувствительные бока — когда его пальцы проходят по рёбрам, я дёргаюсь и ёжусь от того, что не щекотно, а...
— Горячая, — констатирует он мне в губы. — А орала — замёрзла, замёрзла...
— Я не орала...
— Угу.
Футболка исчезает. Я даже не успеваю понять, в какой момент, — просто вот она была, и вот её нет, и я сижу у него на коленях в отсветах камина, и его взгляд идёт по мне сверху вниз — медленный, тяжёлый, осязаемый, как ладонь.
Инстинкт срабатывает раньше мысли — руки дёргаются прикрыться.
— Не смей.
Тихо. Но так, что руки замирают на полпути.
— Илья...
— Я сказал — не смей. От меня — не закрываться. Никогда.
И это не просьба. Это приказ — из тех его приказов, после которых тело слушается само. И, слушаясь, вдруг понимает: а ведь легче. Когда не надо решать. Когда решили за тебя — и решили вот так.
Руки опускаются. Я сижу перед ним — голая по пояс, красная, наверное, вся, от ушей до груди, — и позволяю смотреть.
— Вот так, — говорит он. Хрипло. — Умница.
А потом его ладонь накрывает мою грудь.
Всю. Целиком — она правда помещается в его ладонь вся, — и я забываю, как дышать. Его рука горячая и шершавая, и она не мнёт, не хватает — она изучает. Медленно. Обстоятельно. Большой палец очерчивает круг — раз, другой, — подбираясь к соску, и когда наконец касается его — легко, почти невесомо, — меня прошивает от макушки до пят таким разрядом, что я вскрикиваю и выгибаюсь ему навстречу.
— Чувствительная, — в его голосе — тёмное удовлетворение. — Я так и думал.
— Ты... думал?..
— Аленёнок, — его губы спускаются по моей ключице вниз, и я слышу усмешку в его дыхании, — ты не представляешь, о чём я думал.
И его рот оказывается там, где только что была ладонь.
Мир схлопывается.
Горячо. Влажно. Его язык делает что-то невозможное, невыносимое, и я слышу свои собственные стоны как будто со стороны — и мне даже не стыдно, стыд куда-то делся, сгорел, наверное, в камине, — я вцепляюсь пальцами в его бритый затылок, в короткий жёсткий ёжик, и не понимаю, притягиваю я его или пытаюсь удержаться на поверхности.
Внизу живота всё стянуто в тугой, пульсирующий, горячий узел. Он тяжелеет с каждой секундой, тянет, ноет, требует — я не знаю чего, но тело знает: бёдра сжимаются сами, ёрзают сами, ищут сами...
— Тихо, — его ладонь ложится на моё бедро. Фиксирует. — Не торопись. Я же говорил — я никуда не денусь.
— Илья... — мой голос — не мой. Тонкий, задыхающийся. — Я не... я не понимаю, что...
— Зато я понимаю.
Он укладывает меня на плед — спиной на мягкое, головой от камина, — и нависает сверху, удерживая свой вес на локте. Другая его рука лежит на моём животе. Просто лежит — горячая, тяжёлая, во весь живот, — и от этой тяжести узел внизу скручивается ещё туже.
— Смотри на меня, — говорит он.
Смотрю. В его глаза — почти чёрные сейчас, только по краю радужки оранжевый ободок от камина.
— Ты мне веришь?
Вопрос падает в тишину между раскатами грома. Простой вопрос. Самый сложный вопрос из всех возможных. «Доверять можно только себе» — тринадцать лет, Мишина заповедь, мой символ веры, моя броня...
— Верю, — шепчу я.
И это правда. Страшная, невозможная, окончательная правда.
Его рука приходит в движение. Вниз. Медленно. Пальцы поддевают резинку моих спортивных штанов — и замирают. Даёт мне время. Секунду. Две. Испугаться, передумать, сказать «стоп»...
Я не говорю.
И его ладонь скользит ниже. Под ткань. Туда, где всё горит и пульсирует, где никто и никогда, где даже я сама — ни разу в жизни...
Первое же прикосновение выбивает из меня воздух.
— Ох...
— Тш-ш. Дыши. — Его голос над ухом — низкий, хриплый, он сам дышит тяжело, я слышу. — Дыши, Алёна. Не зажимайся. Пусти меня.
Его пальцы двигаются — медленно, легко, почти дразняще, — и каждое движение отдаётся во всём теле сразу. Я не знала. Не знала, что так бывает. Что моё собственное тело — вот это, знакомое, изученное, обычное — способно на такое. Внутри разгорается что-то огромное, оно накатывает волнами — каждая выше предыдущей, — и я цепляюсь за его плечи, за его футболку, за него всего, потому что меня уносит, по-настоящему уносит, и он — единственное, что держит.
— Илья... Илья, я... что-то...
— Знаю. — Его губы у моего виска. Пальцы не останавливаются — наоборот, находят какой-то ритм, точный, безжалостный, от которого волны идут одна за другой без перерыва. — Не борись. Отпусти. Я держу.
Я держу.
Два слова — и последняя опора внутри меня, та, что держала всё и всегда, та, что «сама, всё сама», — подламывается.
Волна накрывает с головой.
Меня выгибает. Выламывает. Я слышу собственный крик — короткий, высокий, в его плечо, — и весь мир на несколько бесконечных секунд превращается в белое, горячее, пульсирующее ничто. Гроза, камин, дом, страх, прошлое — всё сгорает. Остаётся только его рука, его тяжесть, его голос, который повторяет что-то — я не разбираю слов, только интонацию, и интонация эта — не команда.
Совсем не команда.
...Возвращаюсь я долго. По частям. Сначала — слух: дождь стал тише, камин трещит. Потом — тело: ватное, тяжёлое, чужое, каждая мышца гудит, как после его тренировок. Потом — он.
Илья лежит рядом, на боку, подпирая голову рукой, и смотрит на меня. Просто смотрит. В свете камина его лицо — такое, каким я его ещё не видела. Без ухмылки. Без брони. Открытое и почти растерянное, как будто это не я сейчас рассыпалась на куски, а он.
— Это... — голос не слушается, я откашливаюсь и пробую снова: — Это всегда... так?
Что-то проходит по его лицу. Тень. Он протягивает руку и убирает с моего лба прилипшие волосы — медленно, одним пальцем.
— Нет, — говорит он. — Так — не всегда.