Страница 94 из 105
36
Я замечаю Юлию издалека: она сидит рядом с Оушен в зале ожидания в дальнем конце коридора.
Последний отрезок пути до Парижа мы проехали с учительницей, которая всю дорогу читала нам нотации. К счастью, когда Оушен позвонила Виктору, мы уже въезжали в город.
— У Юлии всю ночь были спазмы и кровотечение, – сообщает мне Виктор, закончив разговор.
Оушен отвезла ее на такси в больницу Кошен, расположенную недалеко от Пор-Рояль. Мы заходим в приемный покой и видим, как врач трогает Юлию за плечо, помогает ей подняться и ведет за стеклянную дверь. Прежде чем проследовать за ней, Оушен дает нам знак оставаться на месте и ждать их возвращения. Виктор пытается проскользнуть за ними, но его не пускают. Металлический стул в зале ожидания кажется мне ледяным. Я не складываю руки в молитвенном жесте, но слова, которые я произношу про себя, очень похожи на молитву. Ради хорошего исхода я готова пожертвовать всем. Согласна отказаться даже от встречи с тетей, пусть только Ноа останется в живых. Я обойдусь без разъяснений и устремлений, вернусь домой и буду существовать как прежде, только бы Ноа продолжал или продолжала жить. Я готова пожертвовать всем, лишь бы не случилось ничего страшного.
Я представляю себе ни о чем не подозревающего Бена, рассекающего моря и заливы в костюме клоуна. Ноа сейчас, должно быть, размером с фасолинку. «Живи, – мысленно обращаюсь к ней я, – только живи, пожалуйста. Я прошу тебя. Я прошу тебя». Жизнь Ноа уже записана и находится у нее или у него внутри, как кинопленка. Ноа будет ползать по библиотеке, засовывать книги в рот, гоняться за Колетт, спать в кабинете, свернувшись калачиком рядом с Юлией, и делать уроки на берегу Сены. А когда вырастет, будет перекатываться с места на место, словно клубок кустарника в прерии.
Мне не дают покоя мысли о брате, о наших поездках на кладбище в Рождество, на Пасху и второго июля. В комнате пахнет хлоркой, кресло подо мной нагрелось. Виктор стоит у окна и бросает нервные взгляды на улицу. Тетя больна, а я, как ни в чем не бывало, жила в Париже, теряя между тем все на свете.
Я думаю об этом, когда Оушен возвращается, пытаясь засунуть дрожащие руки в несуществующие карманы. Уровень бета-ХГЧ в крови очень низкий. На УЗИ не удалось распознать эмбрион, только гестационную камеру. Сердцебиение отсутствует. Беременность прервалась.
Ноа падает в темную, непроницаемую, бездонную яму и сливается с темнотой.
Оушен смотрит в пол, как будто в том, что случилось, есть ее вина.
— Юлии ввели внутривенно тысячу миллиграммов парацетамола. Ее выписывают, все равно больше ничего нельзя сделать. Мы забираем ее домой.
Дом – это библиотека. Все до сих пор пережитое заключается в одном простом слове.
Наконец из-за стеклянной двери появляется Юлия – она похожа на привидение. Мы бежим ей навстречу, она прижимается ко мне.
— Ноа больше нет, – шепчет она и разражается рыданиями.
Чтобы помочь Юлии удержаться на ногах, Виктор берет ее руку и кладет себе на шею. Ноа больше нет. Я поддерживаю ее с другой стороны.
Оушен следует за нами. У нее есть деньги на такси, говорит она. Оушен садится на переднее сиденье, мы размещаемся сзади. Полуденное солнце бьет в окно. Мне хочется позвонить маме: она точно знает, что делать в такой ситуации. Но возможно, я тоже знаю. В книжном магазине я протягиваю Юлии свою ночную рубашку, ту, что с длинным рукавом. Я помогаю ей раздеться и надеть ее, завязываю ей волосы в хвост, чтобы не мешали, умываю лицо. Юлия, как ребенок, доверяется моим заботам. Я помогаю ей улечься на кровать в кабинете. Она снова начинает плакать.
— Как твоя тетя? – негромко спрашивает Юлия.
Я объясняю, что Вивьен очень больна. И Виктор знает, где она находится.
— Так иди же к ней!
Я не могу оставить Юлию одну, ее семья сейчас – это я. Оушен ушла вместе с Виктором отрабатывать смену, но время от времени заглядывает к нам, чтобы узнать, как дела. Сидя у кровати Юлии, я вижу, как она корчится в спазмах. Действие обезболивающего проходит. Нам дали с собой таблетки, но, прежде чем она сможет их принять, должно пройти какое-то время. Когда Юлия замирает от боли, я глажу ее по голове.
Она спрашивает меня про Джона и, узнав о его отъезде, печально улыбается.
— Вы все похожи на Бена.
Мы только и делаем, что прощаемся. Но почему бы нам просто не остаться здесь? Почему не поступить так, как предлагает Юлия, – быть рядом и заботиться друг о друге? Я вручаю ей «Миссис Дэллоуэй», поясняя, что это подарок Джона. Юлия кладет книгу рядом, прижимает ее к себе и шепотом спрашивает:
— А как прошло ваше путешествие?
— Все покатилось к чертям. Все. Кроме фламинго.
— Вы их видели?
— Да.
— А дальше?
— А дальше – у Виктора есть дочь и подруга в Дании.
Юлия корчит грустную гримасу. Она все знала.
Я рассказываю, что Виктор знаком с моей тетей, что он у нее работает и что с самого начала они были с ней заодно.
— В чем заодно?
— В том, что в ее отсутствие я буду находиться здесь.
— И с какой целью?
— Этого я пока не поняла.
— Поезжай к ней.
— Сначала ты должна поправиться.
Юлия гладит свой живот. Ее глаза вновь наполняются слезами.
— Ноа больше нет.
Ноа больше нет, с ним или с ней ушло все то, что мы себе представляли, на что надеялись, чего ожидали. Вместе с Ноа исчезла частица нас самих. Частица нашего будущего.
— Они считают, что мне не следует винить себя, – говорит Юлия.
— Конечно, ты не виновата.
— Говорят, я не сделала ничего плохого. Просто была какая-то проблема, связанная с генетикой.
— Такое случается. Я понимаю, что словами не поможешь, но так бывает.