Страница 30 из 105
14
— Она довольно грубо написана, но тебе понравится, – говорит Виктор, цепляя раковину улитки щипцами и вставляя в нее вилку с двумя зубцами, чтобы добраться до содержимого.
Он имеет в виду книгу, лежащую на столе. Я купила ее в магазине «Шекспир и компания», прежде чем навсегда с ним распрощаться.
Как только мы вошли в «Буйон Шартье», то сразу попросили позвать владельца. Сегодня его нет на месте, но он оставил указания: наш ужин оплачивает мадам Вивьен.
— Вы ее знаете? – почти умоляюще расспрашиваю я официантов за стойкой на ломаном французском.
«Тетя часто бывала здесь, – рассказывают они, – с одним господином». Что касается периода, здесь версии официантов расходятся: кто-то говорит, что это было всего два-три года назад, а кто-то утверждает, что гораздо раньше.
— И с тех пор она сюда не приходила?
Несколько раз, но всегда одна. Она оставляла щедрые чаевые и никогда не заказывала escargots. Ничего больше они сообщить не могли.
Однако Виктор так настаивал на том, чтобы поужинать именно улитками – что все же мне пришлось их заказать. Перед нами стоят тарелки, в каждой из которых по шесть панцирей, покрытых зеленым чесночным соусом. Виктор кладет в рот еще одну улитку.
— Можешь съесть и мои, – я пододвигаю к нему тарелку, – раз они тебе так нравятся.
— Нельзя уехать из Парижа, не попробовав escargots.
Я подтягиваю к себе чемодан, чтобы пропустить пару, которая хочет сесть за столик позади нас. Ресторан переполнен, мы стояли в очереди, чтобы войти, хотя сейчас всего десять минут девятого. С высоких потолков свисают шарообразные лампы, освещая теплым светом зал, украшенный старинными зеркалами и декорированный латунью и темной блестящей древесиной, будто старинный поезд. Официанты в черных жилетах и галстуках-бабочках непрерывно снуют между столиками, записывая заказы прямо на бумажных салфетках.
— Правильно сделала, что выбрала «Тропик Рака», – говорит Виктор, указывая на книгу подбородком. – В ней говорится о Париже. О жизни в Париже. То есть о жизни вообще, но в Париже – особенно.
По его словам, лучшая часть романа – когда Генри Миллер осознает, что надеяться не на что. Неделями, месяцами, годами – всю свою жизнь он ждал, что произойдет нечто, не имеющее к нему никакого отношения, но что навсегда изменит его судьбу. Впервые я слышу, что кто-то высказывает мысль, которая мне так хорошо знакома. Сколько воскресений я провела в ожидании, в надежде и с молитвой, чтобы зазвонил телефон и чтобы кто-нибудь, неважно кто, сообщил мне новость, которая изменила бы мою жизнь..
— Но в определенный момент Миллер понимает, что эта идея абсурдна, – продолжает Виктор, – что он ждал напрасно и ожидание – это безумие. И с этим пониманием к нему приходит облегчение. Когда мы перестаем думать, что нам чего-то не хватает, мы внезапно обретаем целостность.
— Ты тоже так себя ощущаешь?
— Нет, но я к этому стремлюсь. – Он почти расправился со своими улитками. – Смотри, я сейчас тебе покажу. – Он хватает раковину с моей тарелки и вонзает в нее вилку. – Вот. – Он протягивает мне улитку.
Она жирная, коричневая и даже в готовом виде кажется склизкой. Когда дело касается сладкого, я никогда не даю заднюю: однажды я даже попробовала турецкий десерт, в основе которого была курица, но с улитками у меня не складывается, хоть убейте.
— Ты меня разочаровываешь. Быть может, мы больше никогда не увидимся и ты останешься в моей памяти как итальянка, которая не пожелала выпить приготовленный мною кофе с молоком и не нашла в себе смелости попробовать улитки в «Шартье».
— Почему ты считаешь, что мы больше не увидимся? – Я смотрю на него и думаю, что мне будет не хватать этих моментов: просыпаться утром на полу среди книг и первым делом видеть его забавное лицо. Хоть мы и проснулись вместе всего один раз.
— Ничего нельзя знать наверняка, но это маловероятно. Не думаю, что, кроме походов в офис, ты будешь заниматься чем-то еще, а меня так и будет нести по миру, как перекати-поле.
— Ты тоже можешь остановиться – рано или поздно.
— Попробуй, – настаивает он. – На вкус как мясо. И соус очень вкусный.
В этом освещении его выпуклые глаза отливают еще более глубоким оттенком синего.
Соус отличный, отмечаю я и, сама не понимаю как, жую улитку. Я стараюсь не задумываться, пока наконец не проглатываю ее. Подбираю соус в тарелке и съедаю целый кусок хлеба. Вопреки всем ожиданиям, я беру еще одну улитку и засовываю ее в рот. Они довольно склизкие, но все же вкусные. Они вкусные!
— Напиши мне что-нибудь, – говорю я, подталкивая к нему книгу. – Здесь, где пишут посвящения.
— Так не я же подарил тебе эту книгу.
— Что бы ты там ни написал, я прочитаю это позже, в поезде. И потом, как ты справедливо заметил, мы никогда больше не увидимся.
Виктор достает из кармана рубашки ручку и в задумчивости смотрит на страницу.
Я кладу в рот третью улитку. Расскажу потом об этом отцу. Я проверяю телефон и обнаруживаю, что от него пришло сообщение.
Чтобы отогнать беспокойные мысли о тебе, я отвлекся на головоломку судоку, которую нашел в гостиной. Я решил ту, что осталась на половине, – ты поставила шестерку вместо девятки. Иногда, чтобы найти решение, достаточно просто перевернуть картинку.
«Перевернуть картинку». Я мысленно повторяю эти слова снова и снова. «Иногда, чтобы найти решение, достаточно просто перевернуть картинку»..
Я улыбаюсь при мысли, что папа праздно проводит время. Мой отец, юрист Вилла, эксперт в области арбитража, слияний и прямых инвестиций, тратит время на придумывание метафор.
Если бы он только знал, что случилось со мной здесь, в Париже, он бы понял, что я действительно перевернула картинку. Но пока так и не нашла решение.
— Если тетя завтра придет в магазин, ты сможешь дать ей мой телефон? – спрашиваю я Виктора, записывая номер на салфетке. – Скажи ей, пусть позвонит мне, чтобы договориться о встрече. И еще скажи, что я выхожу замуж. Хорошо?
— Послушай, у меня идея. – Он подносит указательный палец к виску – видимо, этот жест означает, что он гений. – Почему бы тебе не отправить в офис имейл, что ты застряла здесь из-за забастовки?