Страница 83 из 187
Она обхватила колени руками, плечи сгорблены, голова опущена — будто силой одной лишь воли пытается удержать остатки тепла. У костра она кажется совсем крошечной. Беззащитной.
Я сжимаю челюсти, перекатываюсь на спину и натягиваю одеяло повыше до самого подбородка. Пытаюсь заглушить голос совести. Эта Прачка видала виды и похуже, причем без всякого дана. Справится. Если температура упадет еще сильнее, а ветер не утихнет, ей, конечно, придется померзнуть, но умереть она все равно не умрет, да и костер у нее есть. То, чего у нее отроду не было.
Еще один порыв яростно бьет по брезентовым стенкам.
Каким-то шестым чувством я ощущаю, как она вздрагивает от холода, даже не глядя в ее сторону.
— Черт побери, — вырывается у меня, и я перекатываюсь на другой бок, спиной к ней. Ее тепло — или его отсутствие — меня не касается. В указаниях Ткачихи не было ни слова о том, чтобы «отыскать способ прикончить Прачку, но убедиться, что убийце при этом тепло и комфортно».
Очередной порыв ветра едва не гасит костер, унося раскаленные угольки во тьму ночи. Я чувствую, как спасительный жар покидает меня, и все тело каменеет.
Нет. Я не встану. Я не потеряю то крошечное тепло, что еще теплится подо мной под одеялами.
Ветер снова взвывает, еще яростнее.
— Побереги меня Судьбы, — шиплю я, сбрасывая с себя одеяло и хватая другое, прежде чем успеваю передумать.
Беа вздрагивает, когда я набрасываю сукно ей на плечи. Ее глаза распахиваются от неожиданности, губы приоткрываются, но я не даю ей заговорить. Мне не нужны ее благодарности или признательность.
Потому что я не должен этого делать. Мне плевать, холодно ей или нет.
— Просто возьми, — рявкаю я. — И на этот раз оставь себе.
Я вкладываю в голос как можно больше властности, заставляя его звучать как приказ и добавляя в каждое слово достаточно яда, чтобы она уловила скрытое предостережение. Я не хочу, чтобы она спорила или благодарила меня. Не желаю продлевать этот момент слабости ни на секунду. У меня входит в привычку раздавать ей одеяла, и я не хочу разбираться в причинах.
— Ладно. Т…
— Спокойной ночи, — резко бросаю я, обрубая любые разговоры.
В ее глазах на мгновение мелькает боль, когда я отворачиваюсь, но мне все равно. Не может быть иначе. Я поступил так, как велит моя честь. Как поступил бы любой порядочный мужчина, не более того.
Я рывком натягиваю одеяла на плечи, кутаюсь поплотнее, чтобы задушить на корню любые мысли о том, почему меня вообще волнует ее холод, и пытаюсь уснуть.
Но покоя нет. Я ворочаюсь с боку на бок, а в желудке оседает уже совсем другая тяжесть. Куда худшая, чем вина за замерзающую Бею, потому что — как ни больно в этом признаваться — я не могу отрицать: Прачка вызывает у меня отклик. И дело не только в той ярости, с которой я сюда явился, хотя она все еще тлеет на дне души.
Дело в сочувствии. В жалости. В эмоциях, которых человек, убивший Марсайли — или кого-либо еще, — абсолютно не заслуживает.
И все же, как я ни стараюсь, вытравить их не получается.
Жалость смешивается с яростью. Отвращение грызет изнутри. Память о Марсайли заслуживает большего.
Я закрываю глаза, мысленно умоляя обет на ладони вспыхнуть. Заставить меня почувствовать ту спасительную боль, что вновь разожжет жажду мести, но ничего не происходит. Пустота издевается надо мной, и прежде чем я успеваю осознать это, рука сама тянется к кинжалу. Я сажусь, уставившись в темноту, где у костра спит Прачка. В полумраке ее толком не разглядеть — голову тоже укутало одеялом, — но это неважно. Она там. Объект моей мести.
Я ей ничего не должен, и об этом нельзя забывать.
Я полосую лезвием по старому рубцу, знаменующему нерушимый обет, шепча беззвучное извинение Марсайли, пока острая боль пронзает ладонь. Этот укол жжения успокаивает бешеный стук сердца, возвращая опору под ноги. Я дал этот обет не просто так. И слишком хорошо знал, чем грозит его невыполнение.
Я могу сочувствовать женщине за пологом моей палатки, но как иначе? Я человек чести, а она — сломанная душа. Красивая, но сломанная.
Быть может, за век наказания она и изменилась, но это не меняет того, что мне предстоит сделать.
Я не нарушу свой обет.
Я не могу его нарушить.