Страница 21 из 187
6 БЕА
Когда я просыпаюсь, моя щека прижата к холодному речному щебню, а волосы колышутся в течении. На мгновение я не могу понять, почему я здесь. Это не моя постель, и у меня нет никаких воспоминаний о том, как я заснула.
Запах меди ударяет в нос, и все сразу же возвращается ко мне. Женщина, Кенна. Ее муж. Его нападение.
Я судорожно сажусь, втягивая голову и инстинктивно поднимая руки, но ничего не происходит. Осторожно приоткрыв глаза, я расслабляю плечи, обнаруживая, что в моей долине я благословенно одна.
Мужчина ушел.
И Кенна тоже.
Торжествующая улыбка искривляет мои губы, когда я встаю и ковыляю к мелководью реки, хотя держится она недолго. Вспышка боли пронзает мою голову, и я морщусь. Насколько возможно медленно я опускаюсь в воду, позволяя прохладной струе обволакивать тело, чтобы притупить боль.
Мой язык сух, как древесная кора, а в основании черепа и в виске пульсирует тупая боль. Я поворачиваюсь, оценивая свои травмы. Ребра ноют там, где мужчина, должно быть, пинал меня, когда я потеряла сознание, но это пустяки по сравнению с тем, что мне доводилось испытывать раньше, и малая цена за безопасность женщины.
Я откидываюсь на камни, позволяя солнцу согревать лицо, пока мое туловище и ноги все еще погружены в воду, и наслаждаюсь своей победой. Проходят часы, мой дракон кружит вверху, и я благодарна за то, что смертей немного. Еще больше я благодарна за то, что ни одна из них не вызывает вопросов.
Мои веки тяжелеют и начинают смыкаться, когда голова дракона резко поворачивается влево, и из ее пасти вырывается предупреждающий сгусток пламени. Прежде чем я успеваю даже приподняться, чтобы посмотреть в сторону того, на что она указывает, она скрывается за гребем. Долину наполняет ярость — горячая и острая, как только что выкованный клинок. Птицы каркают, взмывая в воздух и уносясь прочь, а рыба прячется в укрытиях.
Лощина погружается в абсолютную, жуткую тишину.
Даже воздух кажется чужим, а лучи солнца почему-то не могут справиться с ледяным холодом, подбирающимся по моим рукам.
Кожа покрывается мурашками, когда я медленно поднимаюсь на ноги, а на плечи ложится тревога. Что могло заставить моего дракона отреагировать столь бурно?
Неужели муж возвращается, чтобы закончить начатое?
Страх просачивается в кровь, но вовсе не за себя. За Кенну. Он так и не поймал меня, но что, если поймает? Меня заставят выдать ее точное местонахождение, как бы сильно я этого ни сопротивлялась.
Но станет ли он возвращаться так скоро? Быть может, это вообще не он. Может быть, это кто-то или что-то совсем другое. Надеюсь, что так. Я с радостью стерплю еще одно избиение, лишь бы не выдать укрытие Кенны.
Если только… Что, если муж — вовсе не тот «он», о котором говорила муза? Что, если он все еще где-то там?
Я протягиваю руки вперед, надеясь, что следы крови смогут отпугнуть того, кто приближается.
Потому что они идут.
Я чувствую это с каждым их шагом. Это ощущается в тяжести воздуха. В том, как он давит на кожу — так сильно, что становится трудно дышать. Назойливый гул дергает за кожу, требуя внимания.
Ненависть просачивается в мои кости. Колотящаяся ярость заставляет сердце бешено колотиться, а легкие — сжиматься.
— Кто там? — кричу я, но ответа нет, лишь самая зловещая тишина из всех, что мне доводилось испытывать. В ней чувствуется тяжесть — обещание чего-то грядущего, и что бы это ни было, вряд ли оно сулит приятное. Я вкладываю в голос как можно больше уверенности. Если кто-то пришел за своей долей плоти, я отказываюсь облегчать ему задачу.
— Если ты ищешь ответ на свой вопрос, тебе нужно лишь задать его, — говорю я, нарочно упуская часть про необходимость поймать меня. Мой голос дрожит, выдавая меня, и разочарование вихрем поднимается в груди. Еще в начале своего срока я уснула: показной страх только все ухудшает. Он служит лишь топливом для мужской ярости, и все же злость в воздухе настолько сильна, что я не могу ее сдержать. Тот, кто приближается, хочет причинить мне боль.
Я уверена в этом сильнее, чем в собственном проклятии.
Но почему?
Я жду, но тот, кто наблюдает, не произносит ни слова, и эта плотная, давящая тишина рождает во всем моем существе непреодолимое желание бежать. Это чувство мне незнакомо. Мне не привыкать к тому, что люди ненавидят меня, но я смирилась с этим. Смирилась даже с нападающими. В своем горе люди творят безумные вещи, но здесь чувствуется нечто большее.
— Что угодно, — повторяю я, изо всех сил стараясь удержать голос ровным. Я вглядываюсь в березы и рябины, окружающие реку, выискивая хоть что-то, что могло бы подсказать, кто или что за мной следит. Человек ли это вообще? Или, может, зверь?
Сначала мне показалось, что я чувствую ярость, но вдруг это голод?
На мгновение мне почти хочется, чтобы это было так. Чтобы из леса выпрыгнул зверь и положил конец этому проклятию. Я знаю, что не могу умереть, но что, если меня сожрет волк или медведь? Как я буду жить тогда — разорванная на части и переваренная? Останется ли здесь лишь мое сознание, привязанное к этому берегу? Думаю, так было бы лучше. Моему сознанию нельзя причинить вред. Может, останься я лишь душой, я смогла бы парить над долиной вместе с моим драконом.
Может… я была бы свободна.
Я представляю свои вычищенные добела кости, разбросанные среди вереска. И все же, по мере того как ощущение нарастает, я понимаю — это не зверь.
Только люди способны на такую пробирающую до костей ненависть.
Я дрожу, вглядываясь в тени.
— Назови себя. Чего ты хочешь? — спрашиваю я, высоко поднимая подбородок. Я отказываюсь выглядеть слабой.
И я не буду добычей.
Он уже близко — его ярость гневно пульсирует на моей коже в ритме сердцебиения.
Я сжимаю кулаки, смертельно устав от роли дичи, и что-то внутри меня надламывается. Одно дело, когда кто-то приходит сюда, чтобы отомстить за стиранную одежку любимого человека, но совсем другое — играть со мной в кошки-мышки. Я предпочитаю встретиться лицом к лицу с неизбежным и покончить с этим. А не стоять здесь в ожидании, пока тот, кто прячется во тьме, наберется храбрости и выплеснет всю запланированную жестокость. Собственная ярость вспыхивает у меня в груди.
— Хватит трусить, покажись! — кричу я, кружась на месте и оглядывая долину.
На мгновение повисает абсолютная тишина — тяжелая, пророческая.