Страница 133 из 187
— Ты думаешь, меня от тебя воротит? — рычит он, и от звука его голоса по коже бегут мурашки. — Думаешь, я считаю, что тебя никто не может пожелать?
Он делает резкий шаг вперед, перехватывая мое запястье прямо поверх рукава.
Наклонившись ко мне, он сжимает мою руку так сильно, что становится почти больно, и когда он заговаривает снова, это звучит не громче низкого рокота:
— Воротит меня вовсе не от тебя. Меня воротит от самого себя. Потому что я увидел тебя — и захотел. — Он тычет пальцем себе в грудь. — Потому что это далеко не первый раз, когда мне безумно хочется намотать твои кудри на руку. Продегустировать языком тот дан, что между твоих грудей, и отведать этот прекрасный рот, который у тебя вечно не закрывается. Потому что ты совсем не похожа на ту женщину, которую я рассчитывал здесь встретить. Ты умна и остра на язык. Прекрасна настолько же, насколько сильна, и почему-то, несмотря на все выпавшие на твою долю ужасы, ты черт побери стоишь на ногах.
Он резко останавливается, трет лоб, а затем поворачивается и встречается со мной взглядом. Глаза его полны того, что я могу описать лишь как абсолютное опустошение.
— Ты стала жгучим пламенем на моей коже, с каждым днем разгорающимся все сильнее, пожирающим весь кислород на своем пути, поглощающим все, к чему ты прикасаешься. Каждую фибру моего существа, пока мой разум не способен вместить ничего, кроме тебя. Я едва могу дышать рядом с тобой из-за того, как сильно тебя хочу. Вот почему ты увидела отвращение на моем лице. Потому что меня прислали сюда убить тебя. Потому что я должен тебя убить. А вместо этого я хочу тебя сильнее, чем тот воздух, которого не могу вдохнуть.
Мой пульс стучит в ушах, заглушая все, кроме Бреннена. Его гнев и отчаяние. Я словно замерла, будто напрочь разучилась двигаться.
Он хочет меня.
Меня.
Грудь сжимает, внутри распускается что-то опасное. Неведомая мне нужда. Тоска по тому, чтобы на тебя так смотрели вечно. Быть желанной для такого мужчины.
Нет, не для такого мужчины. Только для него.
Он поднимает руку, и я вижу его ладонь, покрытую шрамами, исчерченную черными линиями.
— До чего же я слабовольный человек, — его голос трескается, в каждом слоге слышится поражение, — раз я все еще хочу тебя, даже когда у меня нет выбора, кроме как оборвать твою жизнь.
Слезы щиплют глаза, в то время как мне приходится плотно сдвинуть ноги, чтобы хоть немного унять зуд, нарастающий между ними.
— Я же говорила, все в порядке. Я знаю, что ты должен меня убить. Я не стану пытаться это изменить. Но, — я сглатываю. — Но пока не пришло время закончить то, зачем ты сюда пришел, ты можешь позволить себе хотеть меня тоже.
Эти слова кажутся опасными едва слетают с губ, уносясь прочь обрывками, словно семена одуванчика на ветру, но забирать их назад уже слишком поздно.
Он отступает так, будто я его обожгла.
— Ты ничего не понимаешь, — с болью в голосе произносит он. — Если я собираюсь… — он осекается, его челюсть напрягается. — Мне нужно тебя ненавидеть, но я не могу. Я не ненавижу.
Его признание бьет прямо в сердце, отзываясь глубокой скорбью по той битве, которую он ведет ради того, что считает правильным. Слезы щиплют глаза, размывая его очертания.
— Тогда не надо, — шепчу я.
Он закрывает глаза, качает головой и опускается у костра. Я следую за ним, кладу руку ему на рукав, умоляя прислушаться ко мне через прикосновение.
— Если тебе суждено убить меня, пусть так. Этого я и хотела, Бреннен — покоя. В конце концов, ты избавишь меня от мучений.
Эти слова должны звучать тяжеловесно, но это не так. Прошло немало времени с тех пор, как мысль о смерти пугала меня сильнее, чем мысль жить вечно, но теперь я чувствую, как этот страх подбирается к моему сердцу.
— Ты мог бы избавить меня от мучений и сейчас, — говорю я, одновременно и храбрая, и до смерти напуганная тем, что произношу это вслух.
Он не отвечает, его грудь вздымается, а взгляд по-прежнему прикован к моей руке, словно это прикосновение одновременно и слишком сильное, и недостаточное. Но что-то в его глазах подсказывает мне, что он хочет сказать больше. Что он сдерживается.
Мое сердце сжимается от той войны, что он явно ведет внутри себя, и я придвигаюсь ближе.
— Прошло очень, очень много времени с тех пор, как кто-то смотрел на меня с чем-то иным, кроме ненависти и отвращения. И столько же — с тех пор, как меня касались с чем-то кроме гнева.
Я подсаживаюсь еще ближе, когда он не отвечает — теперь мое колено почти касается его бедра, и он смотрит на этот дюйм пространства между нами.
— Тебе не нужно ненавидеть себя за то, что ты чувствуешь. За твой оброк. Или за то, что хочешь меня. — Краска заливает мою шею, и мне приходится отвести взгляд, боясь, что если я увижу, как крепится его решимость ненавидеть меня, это меня уничтожит. — Ведь даже зная, что тебе предстоит сделать, я тоже тебя хочу.
Он закрывает глаза, его дыхание сбивается.
— Тебе действительно больше века не касались иначе как со злобой? — хрипло спрашивает он.
Я не отвечаю. Мне и не нужно. Я знаю, что было в том дневнике, который он читал — все подробности того, какими способами люди пытались меня убить. И это даже не половина правды.
Его рука поднимается, расстояние между его ладонью и моей щекой сокращается почти до нуля, словно он готов наплевать на все и коснуться меня. У меня перехватывает дыхание, сердце колотится, но его пальцы сжимаются в тугой кулак. Медленно выдохнув, Бреннен качает головой.
Он полностью убирает руку, подбирает с земли свою деревяшку и сжимает ее в кулаке, словно ему нужно ухватиться хоть за что-нибудь — за что угодно, кроме меня.
И это ранит больнее, чем все, что было написано в том дневнике.