Страница 125 из 187
Раньше я бывала к Бреннену ближе, но то было под открытым, бездонным небом. Никогда еще не было так — в ловушке, в тесноте, без единого пути к отступлению, и я не знаю, приводит ли эта мысль меня в трепет или ужас.
Он снимает меч и бросает его в угол, но в этом движении нет ни капли беспечности. Он напряжен до предела, точно так же, как и я.
— Ты уверена, что они не могут покинуть воду? — спрашивает он, весь — воплощение воина.
Сплошной контроль.
— Пока не могли, — отвечаю я, вздрагивая.
Он присаживается передо мной на корточки, заставляя заглянуть ему в глаза.
— Прости, что тебе пришлось столкнуться с ними одной.
Ком в горле мешает мне говорить.
— Я справлялась.
— Нет. Сомневаюсь. И я бы не стал от тебя этого ждать, — произносит он. — Эту ночь мы переждем здесь, под крышей.
Я открываю рот, чтобы поспорить. Чтобы заявить, что я никак не смогу остаться с ним в этой крошечной палатке. Воздух здесь уже кажется слишком разреженным. Мне слишком жарко, и создается впечатление, будто стены смыкаются вокруг меня. Но взгляд, которым он смотрит на меня, заставляет слова замереть на губах. Его глаза тверды. Сконцентрированы и непреклонны.
— Ты не будешь со мной спорить. Я не оставлю тебя снаружи на растерзание этим тварям.
Я медленно выдыхаю и киваю.
— Хорошая девочка, — говорит он, и его низкий, рокочущий голос проникает под самую кожу.
Тепло разливается в груди — неожиданное и глубокое, и я вспыхиваю. Не потому, что мне стыдно, а потому, что я вдруг осознаю: мне хочется его одобрения. Хочется угодить ему.
— Тебе нужно поспать. А мне — написать Гаррику, — бросает он, совершенно не подозревая о жаре, который бушует в моей крови. О том, куда унеслись мои мысли.
— Кому? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь переключить внимание с тех слов, что слетели с его губ.
Он встречается со мной взглядом и замирает. Желваки на его челюсти дергаются, и что-то темное мелькает на лице. Неужели он догадался, что со мной сделали его слова?
— Ложись спать, — рычит он, садясь за свой походный столик.
Я переминаюсь с ноги на ногу, не соображая, куда именно он хочет меня деть, и он тяжело вздыхает.
Он сжимает края стола руками, упорно глядя в сторону.
— Ложись, Беа.
— Куда? — спрашиваю я. Мой голос дрожит.
— А как ты думаешь? На кровать.
На кровать.
На его кровать.
Я делаю шаг назад, и он наклоняет голову, неверно истолковав мое движение.
— Тебе не нужно бояться. Даже если бы я был из тех мужчин… — говорит он тихо, — я не могу тебя коснуться.
Мои щеки заливает краска, а кожа вспыхивает жаром, покалывая так, словно втайне мне бы хотелось обратного. Я не хочу, чтобы он меня касался, — напоминаю я себе.
Мой дан распознавания лжи тут же вспыхивает.
Я не могу солгать даже самой себе.
— Это не… я не то имела в виду…
— Спи, — приказывает он.
Я ложусь, цепь тихо звякает о землю, и натягиваю мягкое шерстяное одеяло, будто оно способно защитить меня от него. И все же его взгляд прожигает мне спину даже сквозь ткань — горячий, неотступный, отчего пульс бешено бьется в висках. Я замедляю дыхание, заставляя себя успокоиться. Притворяюсь спящей, и спустя какое-то время до моих ушей доносится шуршание пера по пергаменту.
Я не шевелюсь, когда — после вечности, казалось бы, тянущегося времени — стул Бреннена скрежещет по полу. Его тяжелые шаги приближаются, и он опускается на спальный мешок, замирая на секунду. Этот миг тянется и тянется, невыносимо бесконечный, прежде чем он осторожно, выверенным движением ложится позади меня.
Я зажмуриваюсь еще крепче.
Сердце колотится в груди, когда я представляю его широкие плечи, заполняющие все пространство, его мощную грудь и крепкое бедро всего в нескольких дюймах от меня, и мое тело деревенеет. Воздух между нами искрит, пульсируя чем-то опасным и живым.
Я задерживаю дыхание, когда Бреннен тянется через меня, и когда его рука касается моего плеча, я задаюсь вопросом, было ли это намеренно. Он двигается достаточно медленно, чтобы избежать соприкосновения, если бы захотел, но все же мой рукав царапает кожу от давления его легкого мазка.
Он едва заметно втягивает воздух. Но я слышу это. Я чувствую это.
Он кладет что-то передо мной, медля так долго, что я почти поворачиваюсь к нему, но он отдергивает руку за мгновение до этого. Я ощущаю потерю его тепла кончиками пальцев на ногах.
Наконец я открываю глаза.
В мерцающем свете я вижу кинжал, лежащий на земле передо мной, его лезвие обернуто тканью.
— Зачем это? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы коснуться рукояти.
— Оно понадобится тебе, чтобы спасти следующую женщину, когда придет новое видение, — говорит он. — Сегодня тебе повезло, но нельзя всегда рассчитывать на то, что под рукой окажется оружие.
Я киваю, чувствуя себя глупо оттого, что не подумала об этом сама, и сжимаю пальцы вокруг рукояти.
— Ты не боишься, что я пущу его в ход против тебя? — спрашиваю я, удивленная таким проявлением доверия. — Нужно быть храбрым мужчиной, чтобы вручить убийце кинжал, а потом лечь спать рядом с ней.
Пауза затягивается. Достаточно долго для того, чтобы я решила, будто он вовсе не ответит. Он лежит неподвижно рядом со мной, его дыхание ровное и медленное, но я знаю, что он не спит. Я чувствую, как быстро бьется его сердце. Как крутится его мысль.
— Нет, моя маленькая пташка, — наконец произносит он хриплым шепотом, и у меня перехватывает дыхание. — Есть кое-что, чего я боюсь гораздо больше.
Он задувает свечу прежде, чем я успеваю ответить. Прежде чем он успеет увидеть, что со мной сделало это прозвище. Не Беа. Не Прачка. Пташка. Певчая птица, свободная взмыть высоко в небо. Неужели он теперь видит меня именно так?
Жар разливается внизу живота, а сердце колотится так громко, что мне кажется, будто он может это услышать. Он шевелится, и даже в темноте я знаю, что он перевернулся на спину. Расстояние между нами кажется всё меньше с каждой проходящей секундой — то ли потому, что пространство на самом деле сократилось, то ли потому, что мое сердце отчаянно этого желает.