Страница 124 из 187
51 БЕА
Радость от спасения женщины греет меня почти так же сильно, как мой дан. Она пузырится под кожей, бежит вверх по позвоночнику и срывается с губ, хотя мне и страшно от того, какими средствами пришлось этого добиться. Она ни за что не поймет, что я пыталась ей помочь, и я уверена, что моя дурная слава теперь только вырастет — впрочем, я решила, что меня это устраивает. Я готова и дальше слыть чудовищем, если это спасет жизни этих женщин.
Бреннен протягивает мне плед, набрасывая его поверх мокрой юбки.
— Опять плед? — поддразниваю я, улыбаясь и кутаясь в него.
Он подбрасывает в костер еще пару поленьев, что-то бормоча под нос, а затем садится. Ближе, чем обычно, развернувшись так, чтобы лицом быть к Загробному миру.
— До сих пор не верю, что ты это сделала, — произносит он, и в его голосе слышится нотка гордости. — И как ты вообще додумалась?
Я подаюсь к нему.
— На самом деле ты подал мне идею.
Он склоняет голову, брови хмурятся в недоумении.
— Я разрезала ее дан посвящения. Сделала его неузнаваемым.
— Ты отрезала ее от магии? — его брови взлетают вверх.
— И ни капли об этом не жалею. Это спасло ей жизнь. Если тот, кто за этим стоит, использует магию, чтобы убивать женщин, я подумала: возможно, полное отключение от источника спасет ее. И это сработало.
— Да уж. Я тебя не осуждаю. Но откуда ты вообще знала, как его разрезать?
Я опускаю взгляд туда, где раньше был мой собственный дан.
— Мне снится один и тот же сон: женщина сидит за ткацким станком.
— Ткачиха?
— Нет. Не Судьба. Она смертная, но лица ее я не вижу. Кто-то стучит в дверь, она улыбается гостю, но тот перерезает ей горло.
Меня пробирает дрожь, когда воспоминание о растекающейся по полу крови затапливает сознание.
— Она умирает каждый раз?
Я киваю.
— Но в последний раз я видела кое-что другое. Ее дан посвящения был изуродован. И еще я слышу в видениях песню.
Я откашливаюсь.
Пой же, пока от жизни не осталась тень,
Кто держит лезвие, тот знает правду в день.
Когда река багрянцем забьется, призывая мрак,
Страх поглотит всё, и явится враг.
Песню не вечно суждено тянуть,
Пока ты жив, начнется новый путь.
Нить не перерезать, если скрыта тень,
Спрячь мою отныне, коль придет тот день.
— После твоих слов все встало на свои места.
Треск из Загробного мира прерывает нас. Звук стонов просачивается сквозь лощину, и я вздрагиваю, а волосы на руках встают дыбом.
— Они идут, — шепчу я.
Рука Бреннена уже лежит на рукояти меча. Он медленно поднимается на ноги, встает передо мной и устремляет взгляд в темноту.
— Смеешь петь нашу песню, пока мы гнием меж двух миров? — Из тумана появляется фигура, плывущая ко мне — дочь портного; остальные следуют за ней.
Я закрываю глаза, и радость от спасения женщины увядает.
Она склоняет голову набок под неестественным углом.
— Почему ты ничего не сделала, чтобы помочь нам? Они все еще не пускают нас войти.
Чувство вины клубится в желудке тяжелым, горячим комком.
— Простите.
— Ты должна помочь нам, Прачка! — ее голос срывается на высокий, истошный крик.
— Неужели вы не понимаете? Я всего лишь Прачка! Я ничего не могу поделать. Вы заперты здесь не по моей вине, но и не по моей воле!
— Ты и вправду в это веришь? — спрашивает она, подплывая ближе.
Бреннен делает шаг вперед.
— Не разговаривай с ней, — бросает он, хотя я не уверена, к кому именно он обращается — ко мне или к призраку.
Жестокая улыбка искривляет ее губы, и она затягивает ту самую мелодию, что так хорошо знакома мне по моим видениям.
Прачка коленопреклоненная, руки в крови,
Каждое имя и лик мертвецов ловит в тиши.
Когда разум треснет опять и река иссякнет до дна,
Вспомнит бедных душ, что учили ее умирать она.
— Когда ее разум треснет? — спрашиваю я, и слова застревают в горле.
Фантомная боль пронзает череп, а в груди расцветает ужас.
— Довольно! — бросает Бреннен, и дочь портного поворачивается к нему.
— Осторожно, Защитник. Она станет твоей погибелью тоже. Скажи мне… — Она морщится, ее глаза закатываются. — Нет. Еще не время, — произносит она, патая на колени.
— Что происходит? — спрашивает он.
— Твоя Прачка — не единственная, чей разум надломился. Все, кто обитает меж миров, разделяют ту же участь. Вы должны нам помочь, — молит она, и ее кожа приобретает еще более серо-мертвый оттенок. — Всё там. Всё, что вам нужно знать.
Она кашляет, затем издает вопль, откидывая голову назад и окончательно теряя рассудок. Когда она снова поднимает взгляд, ее глаза мертвы так же, как у тех, кто стоит вокруг.
— Помогите! — кричит она, уже потеряв всякую человечность. — Больно! Помогите!
Бреннен заслоняет меня собой, обнажая меч.
— В палатку. Живо.
Я кладу руку ему на предплечье, и он каменеет.
— Думаю, они не могут навредить нам здесь. Им не выбраться из реки.
— Внутрь, — рявкает он, но я остаюсь рядом. Я знаю, каково это — стоять перед призраками в одиночку, и не оставлю его сражаться с ними один на один.
В глазах Бреннена темнеет страх, или гнев, или и то, и другое вместе. Он грубо хватает меня за руку и тащит к палатке.
— Что ты делаешь? — вырываюсь я, чувствуя, как сердце колотится о ребра. — Я не брошу тебя спать на улице! — восклицаю я в растерянности.
— Я не собираюсь спать на улице. Я буду спать здесь. А теперь — внутрь, — говорит он.
Его голос не терпит возражений, он остр, как лезвие.
— Не заставляй меня повторять дважды.
Его приказ отзывается глубоко внизу живота, внезапный и горячий, заставляя дыхание сбиться. Мое тело подчиняется раньше, чем гордость успевает взбунтоваться, словно оно просто не в силах ему отказать.
Палатка мгновенно становится крошечной, и пространство сужается еще больше, когда он забирается внутрь, заполняя тесноту своим теплом. Он завязывает полог, отрезая нас от внешнего мира. Мир снаружи приглушается, но только не он.
Я чувствую его везде. Каждое движение. Его жар. Его присутствие давит со всех сторон так сильно, что мне трудно дышать.