Диверсант. Тетралогия

Глава 24

На немца было жалко смотреть. Он пялился на меня в ответ и искренне не понимал, что происходило.

– Рымша! – я повернулся к колеснику. – Немедленно выезжай!

Рымша натянул вожжи. Но лошадь не двинулась. Она стояла, переступая копытами, и тому была причина: часовой, который стоял на пути, но ещё не видел, что происходило возле меня. Сам часовой был совсем молодой, он не прицеливался в нас, не обращал внимания на суету вокруг, он лишь видел меня с вытянутой рукой, бледного Рымшу и…

– Стас, он не отходит! – заявил Рымша. – Стас, там…

– Русская свинья… – прохрипел лежавший у моих ног ефрейтор, не сводя с меня глаз. – Ты понимаешь, где ты находишься?

Я сделал шаг в его сторону и со всей дури ударил сапогом в лицо. А затем добавил ещё, чтобы он замолк. В целом, получилось с первого раза.

Вот только он видел наши лица. Слышал, как Рымшу назвали по имени. Знал, откуда мы выехали и куда свернули после карьера. Правильно было наклониться и закончить, но на правильное нужны были секунды, которых у меня не было. Я запомнил это как долг. Их у меня в этом городе накопилось уже прилично.

Пистолет я убирать не стал и шагнул к воротам. Часовой, видя в моих руках оружие, поднял карабин.

– Стоять! – крикнул он. – Стой!

Я шёл к нему. Прямо, не сворачивая, держа руки на виду. Он видел мою форму, мои знаки различия, но также видел в моих руках пистолет, отчего ему явно было не по себе. И… он ведь просто не понимал и не знал, что делать. Он был один, слишком молодой, без офицера, который сказал бы ему, что делать…

– Отойди от ворот, – сказал я по‑немецки. – Приказ обер‑лейтенанта.

Он не отошёл. По его лицу было понятно: он думал, что и как делать. Только вот следующий шаг, который он предпринял, стал последним. Часовой вскинул карабин к плечу:

– Ещё один шаг…

Я выстрелил одновременно с ним. Причём моя пуля тут же нашла его лбешник, а он промахнулся. Пуля из карабина ударила в створку ворот рядом с моим локтем. Щепа брызнула в лицо, задела щёку, но ничего критичного не было. Через секунду, не больше, послышались новые выстрелы.

Когда я обернулся, то увидел, что Тарасов скинул с себя брезент и сделал три выстрела в сторону патрульных, которые стояли буквально в пятнадцати метрах от нас. Один из солдат качнулся и схватился за плечо, второй упал замертво, а что было с третьим, увы, я даже не видел.

– Чё стоим⁈ Езжай! – закричал я уже на русском. Схватил повод и потянул лошадь к воротам.

Рымша наконец тронулся. Он просто прошёл по телу часового, и через мгновение первая подвода миновала ворота. Марта – за ней, хлеща лошадь вожжами и оборачиваясь в страхе. Я вывел последнюю подводу, когда началась суета. Благо у меня был Тарасов, которому говорить ничего не нужно было. После своей стрельбы он спрыгнул с подводы и просматривал двор, дабы нам в спину никто не вышел раньше времени. Он выстрелил ещё дважды, и это тоже дало нам время.

Когда последняя подвода прошла через ворота, я приказал:

– Сидоров! Закрывай!

Сидоров навалился на створку. Петли заскрипели, но поддались. Он ударил плечом ещё раз, свёл створки, однако засов попросту заедал. Тогда Гена нашёл валявшуюся у стены вагу – железный брус, которым подпирали телеги при разгрузке, – и заложил её между воротинами. После чего бросился догонять нас.

И тут до меня донёсся крик Вельтера:

– За навес! Обойти! Обойти навес!

Я понимал, в какую сторону двинутся солдаты, а может, и кто‑то другой. И прекрасно знал: если они попытаются обойти навес, чтобы выйти к нам, то просто потратят кучу времени. Ибо это «место» было в углу двора, и чтобы обойти его, нужно было пробежать вдоль всего склада. Это давало нам минуты три. Может, четыре.

Я бежал за подводой. Марту впереди уже не было видно – она гнала лошадь по просёлочной дороге, Юзеф держался за борт. Рымша свернул в сторону – он знал эти места, знал, куда вести. Я видел, как его подвода скрылась за поворотом.

– Стас! – Тарасов догнал меня. – Солдаты! У дальнего угла!

Я обернулся. У дальнего угла склада мелькнули каски – две, потом три. Солдаты бежали вдоль стены, пытаясь обойти двор и выйти нам в тыл. Ещё минута – и они бы вышли на дорогу.

– Быстрее! – я схватил Тарасова за локоть. – В подводу!

Тарасов запрыгнул на ходу. Подвода качнулась, Тарасов перекатился через борт и лёг на ящики, тяжело дыша. И тут Шварц дёрнулся.

Он лежал под плащом и, пока все смотрели на ворота, подтягивал колени, разворачиваясь к краю. Развязываться ему было не нужно. Ему нужно было вывалиться на дорогу, под ноги тем, кто бежал от склада, и заорать. Одного крика хватило бы с головой.

Я успел поймать его за ворот, когда плечо уже перевесило через борт. Шварц рванулся. Он был сильный, жилистый, и страх придал ему сил, так что я едва не полетел следом.

– Миша!

Тарасов подоспел через секунду. Навалился на Шварца сверху, вдавил его в дно подводы и перехватил запястья кожаным ремнём для груза – туго, в три слоя. Потом содрал с него тряпку, которой тот был подпоясан, скрутил её жгутом и заново затянул пленному рот, узлом на затылке.

– Вот так и поедешь, – процедил Миша.

– Проверь руки, – сказал я. – Всем!

Тарасов проверил. Здоровая рука Рота оставалась привязанной к ремню под рубахой; он и не пытался вырваться, лишь с какой‑то грустью на лице смотрел на меня. Келлер покорно выставил вперёд связанные запястья. Краузе мы не трогали.

– Что с Краузе? – послышался голос Миши. – Стас?

А я его уже не слушал: стоял на дороге и смотрел назад. От ворот склада бежали солдаты – трое, может, четверо. Они кричали, размахивали карабинами.

– Рымша! – я повернулся к колеснику. – Надо сворачивать!

Рымша кивнул. Он уже правил в сторону старой песчаной выработки, заросшей ивой, с рыхлым дном, по которому подводы не пройдут далеко. Я не спрашивал, куда он едет. Он знал эти места лучше меня.

Карьер открылся за поворотом дороги – глубокая выемка в песчаном холме, с насыпями по бокам, поросшими сорной травой. Рымша свернул первым, следом пошли Марта и Сидоров. Колёса всех трёх подвод буксовали в рыхлом песке, лошади упирались, фыркали. Дно карьера было сухое, но рыхлое – песок проваливался под копытами, и подводы кренились то влево, то вправо.

– Дальше нельзя, – Рымша остановил лошадь. – Осядем. Песок тут рыхлый, подводы перевернутся.