Диверсант. Тетралогия

Следом Марта подвела к платформе вторую подводу. Весовщик даже не посмотрел на неё, только махнул рукой, крикнув что‑то про «тот же груз». Грузчики, тащившие мимо ящики, подтвердили: да, медицинское, с навеса. Весовщик кивнул и поставил печать в её дорожный лист, не глядя.

Последней на платформу въехала наша подвода. Весовщик снова записал вес и шлёпнул печать в дорожный лист, не заглядывая под брезент.

Рымша уже направил первую подводу к дальним воротам, но проезд ему преградил возчик соседней телеги. Он стоял у весовой с рассвета, и его подвода, гружённая мешками с мукой, перекрывала дорогу к воротам.

– Сначала меня! – он вытянул руку, указывая на свою телегу. – Я тут с рассвета стою! Должен был быть первым!

Рымша не уступил. Он сидел на козлах, выпрямившись, и говорил громко, на смеси польского и немецкого, так, чтобы слышал весь двор:

– У меня приказ! Медицинский груз! Ваша мука подождёт!

– Мне плевать на ваш приказ! – возчик шагнул к подводе Рымши. – Я тут с четырёх утра! У меня лошадь стояла, у меня мешки мокнут!

– Отойди от подводы! – Рымша поднял вожжи.

– Не отойду! Сначала меня взвесьте, потом езжайте!

И это было нам не на руку… какого чёрта, боже⁈

Спор разрастался. Грузчики остановились, смотрели. Кто‑то засмеялся. Весовщик высунулся из будки и крикнул, чтобы прекращали шум. Возчик схватил за узду лошадь Рымши и не отпускал.

Я действовал быстро. Подошёл к возчику сзади, тронул за плечо и заговорил по‑немецки – ровно, с той интонацией, к какой привыкли немецкие унтеры:

– Отпусти лошадь, немедленно.

Возчик обернулся, увидел форму, увидел моё недовольное лицо и понял: ещё одно слово – и его накажут. Кто он такой, чтобы спорить со мной? Правда, хоть он и отошёл, но его телега всё ещё стояла поперёк прохода. Я обошёл её, взялся за оглобли и потянул. Телега была тяжёлая… так что без Сидорова я бы не справился. Но он, видя, что я делаю, тут же кинулся помогать мне. Вместе мы развернули передок и освободили проезд.

И в эти секунды, пока все смотрели на возчика и на разворот телеги, я переложил оружейный свёрток. Он лежал у левого борта, под шинелью. Я подвинул его вправо – ближе к Тарасову, чтобы капитан мог дотянуться до него одним движением.

Тарасов увидел, как свёрток лёг рядом с его ногой. Он не шевельнулся, только чуть раздвинул колени, пропуская его под брезент. Я встретился с ним взглядом. Капитан кивнул – едва заметно, одним подбородком. Всё. Он готов.

Рымша вывел первую подводу к воротам. Марта – вторую. Я шёл рядом с третьей, держась за борт. До ворот оставалось двадцать шагов.

Пятнадцать.

Десять…

И тут из конторы выбежал Вельтер. Он бежал, прихрамывая, а за ним – ефрейтор, тот самый, что ехал с нами от мастерской:

– Остановите последнюю подводу! – кричал Вельтер. – Задержать! Приказ комендатуры!

Я даже не обернулся… считал, точнее, прикидывал варианты того, что сейчас будет… и всё же, я крикнул:

– Рымша! Езжай!

Только вот… Рымша ничего не мог сделать. Он сидел на козлах, держал вожжи в руках и смотрел на часового у ворот. Тот не стал разбираться, какую именно подводу приказано задержать, и поднял руку, останавливая первую.

– Командир, – Рымша обернулся. – Часовой.

Ефрейтор тем временем уже бежал к нашей подводе, расталкивая грузчиков. Вельтер хромал следом, кричал что‑то про Краузе, про то, что офицера нужно вернуть.

Я шагнул навстречу ефрейтору. Он уже тянул руку к борту, к Краузе…

– Обер‑лейтенант! – ефрейтор начал действовать. – Нам велено…

В тот же миг включился Миша. Он не ждал моей команды, он видел из‑под брезента, что ефрейтор уже стоит на подножке, и борт подводы – единственное, что их разделяло. Тарасов ударил его сапогом в грудь, не сильно, конечно, но достаточно, чтобы ефрейтор потерял равновесие и полетел с подножки назад. Он упал на спину, карабин звякнул о землю.

Я шагнул к нему. Он лежал на утоптанной земле, смотрел на меня снизу вверх, и в его лице было изумление. Он не понимал, что происходит, но видел пистолет, который я навёл на него.

– Тихо, – сказал я по‑немецки. – Лежи, сука, и не двигайся.