Диверсант. Тетралогия

Между нашим забором и мастерской Рымши лежали два огорода. Заброшенные, заросшие лебедой по пояс. Я шёл первым, раздвигая стебли руками, и чувствовал, как колючие семена цепляются к немецкому кителю. За мной – вереница людей в чужой форме, с чужими документами, с чужими лицами. Тело помнило этот путь: Стас бегал тут мальчишкой, лазил через заборы, дрался с соседскими пацанами за яблоки. Теперь он вёл группу захвата через те же огороды, и единственное, что связывало то время с этим, – грязь на коленях.

У стены мастерской я остановил всех, разумеется, молча. Одним жестом – поднял кулак вверх, и все замерли.

– Тарасов, – я говорил шёпотом. – Шварца отведи к стене и опусти ему башку. Если эта тварь рванёт – нож по глотке. Только специально не режь, этот ублюдок нужен нам живым, пока что.

Миша кивнул, затем усадил Шварца у кирпичной кладки, спиной к забору, и схватил его за волосы, опуская башку вниз. Келлера посадили рядом. Краузе остался стоять, привалившись к стене: его раненая нога не позволяла сидеть на корточках.

– Сидоров, – я повернулся к ефрейтору. – Этот, – кивнул на Рота. – Твой. Дёрнется, убивай.

– Как всегда, – буркнул Гена.

Я кивнул Марте, и мы двинулись к задней двери мастерской. Дверь была деревянной, с петлями, покрытыми ржавчиной. Я толкнул её, невольно съежился от скрипа… и тут Марта проскочила вперёд, я даже матюгнуться не успел. Но и удерживать её я тоже не мог.

В мастерской пахло деревом, стружкой, дёгтем и конским потом. Пол был усыпан стружкой, опилками и обрезками железа. У дальней стены стояли три подводы: две – готовые, одна – с вывешенным передком и снятым передним колесом. Возле неё, на расстеленной мешковине, лежали колесо, шпонка, гайка и молоток. Под навесом за воротами переступали три лошади: две уже в упряжи, третья привязана к столбу.

Антон Рымша стоял посреди мастерской. Он был широкоплечим мужиком, одетым в кожаный фартук поверх засученной рубахи. Лицо у него было как у кузнеца – крупное, жёсткое, шея – как у быка, не иначе! И он…

Реально спорил с немецким ефрейтором, который стоял у ворот и тыкал пальцем в подводы.

– Drei Wagen! Jetzt! – ефрейтор повторял это уже, судя по всему, не в первый раз. – Jetzt, versteht ihr?

Рымша отвечал по‑польски, медленно, с расстановкой, будто разговаривал с умственно отсталым ребёнком:

– Пане офицер, я не могу поставить колесо на сломанную ось. Её нужно сменить, потом посадить колесо, забить шпонку и затянуть гайку.

– …

– На это у меня уйдёт час, а может, и больше! – Он злился, очень сильно злился. – Если я сейчас поставлю колесо на эту ерунду, оно отвалится на первой версте, и ваша подвода перевернётся вместе с грузом! И тогда виноват буду я, пан офицер! А мне оно надо⁈

Ефрейтор побагровел. Он схватился за карабин и сделал шаг вперёд, но Рымша даже не отступил. Он наклонился, поднял с мешковины молоток и протянул его ефрейтору.

– Что, самый умный? Ну тогда попробуй сам, пан. Поставь его, а я на это посмотрю, и даже поддержу!

Ефрейтор посмотрел на молоток, на расколотый конец оси, на снятое колесо. Опустил руку с карабина. Он был солдат, а не колесник, и угрожать стволом сломанной оси было бессмысленно. Подвода не поедет от того, что ты в неё выстрелишь.

– Schnell, – бросил он и ткнул пальцем в своё запястье, где должны были быть часы. – Eine Stunde.

«Максимум час? Ну ладно…»

– Сделаю, что смогу, – ответил Рымша, и по его тону было ясно: сделает столько, сколько нужно, и ни минутой меньше.

Ефрейтор развернулся и вышел к воротам. Встал там, скрестив руки на груди, спиной к улице. Второй солдат остался рядом, а заднюю половину мастерской от них закрывали борта двух готовых подвод. Караулили.

Я выступил из тени за задней дверью. Рымша обернулся на скрип петли, и его рука скользнула к верстаку, где лежал тяжёлый молоток. Потом он увидел Марту.

– Марта? – он опустил руку. – Что ты тут… – и тут его взгляд скользнул по моему кителю, по знакам обер‑ефрейтора, по повязке на руке. Молоток снова оказался в руке.

– Пан Рымша, – Марта говорила быстро, тихо, по‑польски. – Это Стас. Стас Ковальчик. Он не немец. Он – наш.

Рымша смотрел на меня. Я видел, как он переводил взгляд с формы на лицо, с лица на форму. Потом – на заднюю дверь, в которую, один за другим, проскальзывали Сидоров с Ротом, Тарасов со Шварцем, Краузе, Келлер. Раненые, связанные, в чужой форме.

Рымша опустил молоток.

– Закрой проход, – сказал он Марте, кивнув на заднюю дверь. – Мешковина там, на гвозде.

Марта стащила с гвоздя тяжёлый кусок мешковины и набросила на проём двери. Рымша подошёл, поправил, прижал кирпичом снизу. Потом повернулся ко мне.

– Ковальчик, – он произнёс фамилию так, будто пробовал её на вкус. – Я знал твоего деда… где он?

– Далеко, вместе с внучкой, – сухо произнёс я.

– Это?

– Пленные.

– Только… четверо? А эти…

– Мои люди, – спокойно ответил я. – А четверо пленных пока живы только потому, что нужны.

Он внимательно посмотрел на немцев, потом сплюнул на землю:

– Убил бы… по башке молотом… – Затем посмотрел на меня. – Вы вооружены?

– Да.

– Раненые есть?

– Только среди немцев. Нам нужна помощь…

Я не договорил, ибо Рымша усмехнулся и начал вытирать руки о фартук. Делал это так долго… что я невольно задумался:

«Откажет?»

Потом посмотрел в сторону ворот, где стоял ефрейтор.

– Марту и Юзефа вывезу, – сказал он. – Это я обещал. Но прятать вооружённых и пленных… – он покачал головой. – Нет… ни за какие деньги, Стас. Даже из уважения к твоему старику.

– Хм.

– Что хмыкаешь? – нахмурился он. – Думаешь, я не хотел бы помочь? Хотел бы! Но у меня тут подводы для немецкой армии, у ворот стоят солдаты, а на улице – патруля просто хоть жопой жуй! Если он, – он кивнул туда, куда ушёл ефрейтор, – увидит лишних людей, мне конец! И вам тоже! Ты уже прости, но я жить хочу.

Я не стал спорить и не стал торговаться. Вместо этого задал вопрос:

– Сколько людей нужно, чтобы сдвинуть исправленные подводы? И какая из них должна уйти последней?

Рымша посмотрел на меня внимательнее. Он понял, что я не прошу укрытия – я предлагаю работу.

– Две подводы готовы. На каждую – по одному возчику. Третью… – он посмотрел на снятое колесо. – Третью доделать надо. Она уйдёт последней.

– Возчики есть?

– Были. Убежали, когда солдаты пришли. Остался я один.