Диверсант. Тетралогия

Глава 20

Тарасов стоял, глядя то на меня, то на свой нож. Ещё, кажется, он смотрел на ухо… и как‑то странно ухмылялся, словно услышал то, что так давно хотел услышать. А вот Рот смотрел на нож и кое‑что явно понимал: он уже всех достал своими «причудами». Больше никто с ним не собирался играть в «дружбу народов».

– Убери нож, – сказал я.

– Чего⁈

– Убери, Миша!

Он не стал со мной спорить, но всем своим видом показывал – ему очень не понравилось моё решение. Когда нож ушёл за пояс, Тарасов отступил на шаг и отвернул голову.

– Шварц только что пытался нас рассорить, – я заговорил на русском и повернулся к Роту. – Что ты мне на это скажешь?

Рот ответил не сразу. Он перевёл взгляд со Шварца на меня, затем обернулся на Тарасова и ответил на русском, видимо, чтобы Шварц ничего не понял. Ну и… мне было плевать.

– Он сказал тебе, что я заведу тебя в ловушку?

– Он сказал, что ты хитрее меня и знаешь, куда меня завести.

Рот чуть шевельнул левым плечом – тем, на котором висела перебинтованная рука.

– Шварц умеет одно: находить чужой страх и давить на него. Сейчас боится он – и хочет, чтобы боялся ты. Твои люди прошли через двор булочной и вышли к южным дворам. Заставы на дороге новые. Я о них знал. Поэтому повёл другой стороной.

– Почему не сказал заранее?

– Потому что ты не спрашивал. Ты сказал: «Веди». Я вёл.

Я посмотрел на Шварца. Лицо у него было усталое… он слушал нас и, хоть не понимал ни слова, догадывался: его последняя попытка хоть как‑то выйти из воды сухим – провалилась. У него не получилось рассорить меня и Рота.

Хотел ли он, чтобы я просто убил его? Не знаю…

– Ладно, – я повернулся ко всем. – Разберёмся позже. Сейчас у нас другая проблема: резерв. И если он застанет нас… всё, что мы сделали – полетит к чёртовой матери. Так что – сваливаем.

– Куда? – спросил Тарасов.

– Ко двору, который я знаю. Тут близко – два поворота и проход между огородами. Я там вырос. Каждый закоулок помню.

Тарасов посмотрел на меня так, будто я сказал нечто странное. Может, оно и было странно – командир партизанской группы, который тащит четырёх пленных через дворы родного города, в котором его ищет весь гарнизон. Но мне было плевать на то, как это выглядело со стороны. Мне нужно было укрытие, и я знал, где его искать.

– Погоди, – я остановился, прежде чем мы двинулись. – Шварц, – я повернулся к нему. – Ты говорил про новые заставы. Откуда ты про них знаешь?

Шварц смотрел на меня исподлобья. Но, сволочь такая, он не сразу решился ответить. Глянул в сторону Рота, а тот, в свою очередь, не сводил взгляда с Тарасова. Миша как будто бы понял, что его «основная цель» не должна слышать вопроса и ответа раньше времени.

– Утренние распоряжения, – прохрипел он. – Фогт подписал приказ о расстановке трёх новых застав. Я читал его утром, до вашего прихода. Южная – у булочной, западная – у монастырского двора, третья – на перекрёстке Замковой и Бригидской.

– Рот, – я отошёл от Шварца и кивнул Тарасову. – Заставы… где ты их видел?

– Один пост – своими глазами, – Рот ответил без паузы. – У булочной, когда мы шли через двор, я видел часового у стены и ещё трёх солдат на мешках.

– Где пришлось повернуть?

– Там же у булочной и повернули… прямо дороги не было, так что мы свернули вправо, в проход между оградами.

Я посмотрел на обоих. Шварц ссылался на бумаги – это можно было проверить, но не сейчас. Рот ссылался на то, что видел сам. Их ответы совпадали только в одном: обычный южный выход закрыт. Всё остальное – рассуждения Шварца о предательстве Рота – оставалось попыткой рассорить конвой. Мне сейчас было достаточно того, что дорога, по которой мы шли, действительно перекрыта. Проверять остальные заставы ногами у нас не было ни времени, ни людей.

– Сидоров, – я обернулся. – Что с улицей?

Гена выглянул за угол и тут же убрался обратно.

– Головной солдат резервной группы, – сказал он шёпотом. – Сворачивает с улицы к колодцу. Один.

– Далеко?

– Шагов тридцать…

– Уходим. Сейчас.

Я снова затолкал Шварцу тряпку в рот и затянул узел на затылке.

Я двинулся первым. За мной шёл Краузе, следом – Шварц на верёвке, пропущенной под мышками. И… верёвку держал я сам. Этого перца нельзя было потерять… не то чтобы я не верил своим, но вот внутренне… именно мне хотелось вести этого урода. Следом шёл Тарасов, который вёл Келлера. Сидоров замыкал с вещмешком. Рот шёл между мной и Тарасовым – без верёвки, но в пределах досягаемости. У него всё же был небольшой процент доверия… пока что.

Мы двинулись проходом между двумя глухими заборами. Самым забавным было то, что моё тело, точнее, память тела, реально знало этот проход: между забором из шлакоблока и стеной старой конюшни, по тропе, заросшей подорожником. Каждую яму, каждый скос доски, каждый камень… тело помнило! Поэтому я тупо шёл и не думал, куда. Всё было машинально!

На одной из «остановок», где нам пришлось пропускать двух солдат мимо нас, я сделал ещё кое‑что. Подвязал ноги Шварца на щиколотках, ровно так, чтобы он мог шагать. Конец верёвки я оставил у себя.

– Миша, Келлера не упускай. Дёрнется – скрутишь, но не убивать, ясно?

Тот лишь молча кивнул. И тут за спиной хлопнула калитка того двора, где я говорил с женщиной у колодца. Мы замедлились, но не услышали, что там было. А я отчётливо понимал, что она явно разговаривала с солдатами. Так что мы ускорились, дабы нам не начали палить в спины.

Следующий поворот вывел нас в узкий проход между двумя каменными заборами. Память вновь услужливо подкинула мне воспоминание: Стас лазил через этот проход поздно вечером, когда мать запирала дверь и не хотела пускать. Он перелезал через забор, спускался по водосточной трубе и попадал на кухню через заднюю дверь.

Мы прошли гуськом и вышли к дому…

К моему дому – дому Станислава Ковальчика…

И, казалось бы, всё, есть место для укрытия, но тут судьба кое‑что подкинула. Дверь оказалась заперта изнутри. Я толкнул её плечом, и она не поддалась. В щель было видно, что кто‑то заложил с внутренней стороны доску…

– Что такое? – поинтересовался Сидоров.

– Внутри кто‑то есть, – прошептал я в ответ.

– Немцы?

Я повернулся, посмотрел в его лицо. Вопрос был не таким уж глупым: внутри мог сидеть немецкий постоялец или кто‑то из патруля. По одной доске на двери ничего не поймёшь.