Диверсант. Тетралогия

– Только теперь из‑за твоей ошибки человека повесят. И без ошибки тоже.

– А по твоим расчётам их расстреливают. – Рот кивнул на канаву. – Пост, лесничество, семеро здесь. За двое суток. Ты просто не ставишь подпись внизу страницы.

Вот куда он вёл. Не оправдывался – мазал меня своей грязью. Если разницы между нами нет, то и судить его я не вправе.

– Зря стараешься, – сказал я. – Я в Лейпциг не приезжал. По домам там не ходил, имущество не переписывал, соседей в лесничество не тащил. Это ты приехал сюда. С папкой и готовыми бланками.

Пальцы Рота остановились, потом снова начали отсчитывать что‑то на колене.

Я повернулся к Краузе:

– Вы с ним согласны?

Обер‑лейтенант посмотрел на ладони. В складках кожи засохла кровь – не разберёшь, своя или чужая.

– Мне всё равно, кто из вас лучше умеет объяснять убийства, – сказал он. – Я хочу жить.

Он сглотнул и кивнул в сторону канавы.

– Мою жену зовут Элизабет. По четвергам она пишет, что ждёт меня домой, к ученикам и книгам. Утром со мной выехали семь солдат. Теперь они лежат там, а я заучиваю ложный доклад для часового. Заучиваю, потому что иначе вы меня убьёте.

Краузе вытер ладони о мокрую шинель.

– Пусть герр Рот рассуждает дальше. У него для этого всегда найдутся слова.

Рот посмотрел на него и промолчал.

Шаги за спиной заставили меня насторожиться. Тарасов вышел из‑за деревьев, тяжело дыша, мокрый от пота, с раскрасневшимся лицом.

– Связной ушёл, – доложил он. – До смолокурни ему меньше часа. Дозорного я снял с места и поставил ближе, к третьему повороту: если немцы пойдут по нашей дороге, он увидит первым.

– Моторы?

– На дальней дороге слышал два раза. Далеко, к северу. Резерв ковыряется у моста.

– Хорошо. Переодеваемся.

Одежду отбирали придирчиво: без крупных кровавых пятен и с повреждениями, которые можно было спрятать под ремнём, плащом или повязкой. С водителя брать было нечего. У остальных искали то, что не выдаст нас с первого взгляда.

Я застегнул чужой китель со знаками обер‑ефрейтора, перетянул левое плечо чистым бинтом и позволил руке повиснуть. Бинт пустил и через шею, чтобы повязка была видна из‑под воротника. Раненого не рассматривают, раненого стараются лишний раз не трогать.

«Вальтер» ушёл за ремень, рукоятью вправо, чтобы доставать здоровой рукой.

– По местам, – сказал я, когда все переоделись. – Краузе – офицер, Сидоров – водитель, Тарасов – стрелок в кузове, я – раненый обер‑ефрейтор. Четверо вернулись, четверо остались у моста с резервом. По журналу сходится.

– А документы убитых? – спросил Тарасов.

– В планшетке. Если полезут проверять поимённо – уже поздно будет что‑то объяснять. Наши советские вещи, оружие и сапоги – в мешок, мешок под ящики, ящики на кровь.

Сидоров хмыкнул:

– Богатое хозяйство получается.

– Теперь главное. – Я повернулся к машине. – У нас в кузове девятый человек, которого в журнале нет.

Тарасов посмотрел на Рота:

– Вот про него я и хотел спросить.

– Легенда такая: возвращаясь с поста, подобрали раненого. Особый уполномоченный Рот, тот самый, которого со вчерашнего вечера ищет вся комендатура. Вышел из леса сам, рука перебита, в сильном жару, идти не мог.

– А верёвки?

– Верёвок не будет видно. Руки связаны спереди, поверх – плащ. Левая рука в бинте, её никто не станет разгибать: гниёт, вонь такая, что и здоровый отойдёт. Если поднимут тент – он без сознания. Голова набок, глаза закрыты, дышит редко.

Я подошёл к Роту и присел:

– Понял задачу?

– Понял, – сказал он.

– Повтори.

– Я вышел из леса у канала. Меня подобрали. Я в жару и почти не приходил в сознание. – Он посмотрел на меня снизу вверх. – Ковальчик, это неплохая легенда.

– Она твоя же. Тебя действительно ищут, тебя действительно везут в комендатуру, у тебя действительно гниёт рука. Врать почти не придётся.

Ему это понравилось – я видел. Человеку, всю жизнь подшивавшему бумажку к бумажке, приятно, когда его биографию используют как документ.

– Одно, – сказал я, вставая. – Ты поедешь рядом с Тарасовым. Дёрнешься, кашлянешь не вовремя, скажешь слово – он тебя прирежет прямо в кузове и потом уже будет разбираться. Это всё, что тебе нужно про него знать.

Рот молча кивнул. Второй раз повторять не пришлось.

Знаки различия, снятые ещё в русле, мы ему вернули. Без них он был просто человеком в грязном плаще. С ними – грузом, к которому часовой побоится притронуться.

С Сидоровым я прогнал три немецких слова: «яволь», «данке», «цум бефель». Больше ему не понадобится.

– Бумаги передаёшь через окно и молчишь. Руки с руля не убираешь – они у тебя чистые, это сразу бросается в глаза.

Гена посмотрел на ладони, наклонился и провёл ими по мокрой земле у колеса:

– Так лучше?

– Так лучше.

– Тарасов, – я повернулся к капитану. – В кузове сидишь у левого борта, на ящиках, автомат под плащ‑палаткой. Не высовываешься. Если крикну по‑русски «Огонь» – бьёшь по будке и по мешкам с песком, потом по шлагбауму. Сидоров даёт газ, я держу Краузе.

– А если не крикнешь?

– Значит, всё идёт по плану, и ты сидишь и терпишь.

Он усмехнулся:

– Терпеть – это по мне.

Я посмотрел на часы. Начало восьмого.

И вот тут до меня дошло по‑настоящему.

До девяти в комендатуре ждали саму машину. Но в восемь Краузе должен был доложить с седьмого поста. По телефону. По тому самому телефону, который вместе с будкой, столбами и половиной каменного дома лежал сейчас под обломками моста.

В восемь ноль‑ноль в комендатуре просто не зазвонит телефон. И кто‑то грамотный сразу сложит два и два.

– Гена, заводи, – сказал я. – У нас не два часа. У нас – час.

Мы погрузили Рота в кузов. Тарасов забрался следом и накинул на немца плащ. Сидоров сел за руль, потянул рукоятку, и «Опель‑Блиц» рыкнул, выплюнув из трубы клуб чёрного дыма.

Я помог Краузе забраться в кабину и усадил его у правого окна. Он тяжело опустился на сиденье, вытянув перевязанную ногу. Сам я устроился между ним и Сидоровым и сунул «Вальтер» ему под бок, прикрыв ствол полой шинели.

– Поехали.

Дорога на Гродно шла под уклон. Лес редел, пошли вырубки, потом первые заборы и огороды. Движение оживилось: подводы с сеном, колонна пехоты на обочине, мотоциклист с коляской, обдавший нас пылью и грязью. Сидоров вёл ровно, не гоня и не плетясь, с тем спокойным равнодушием, за которым никто не станет искать второго дна.