Страница 72 из 90
— Тогда разбираем места, — я оперся о стол здоровой рукой. — В дверь идет Сивый, по своей же цене. За ним я. Прокоп, свет твой, как всегда, и держишься ты за мной вплотную, чтобы у меня спина была освещена, а не затылок.
— Ладно, — отозвался Прокоп и подтянул фонарь ближе.
— Матвей — крепь. Что успеешь завести на ходу, то и заводи, а на рассечке решай сам. Тишка — вода, ты у нас в ней понимаешь.
— В воду полезу, — Тишка Кожин выговорил это громко и внятно, чтобы слышали все. — Хоть по горло полезу. А поближе к тебе не стану, Дмитрич, ты не обижайся.
— Не обижусь.
— А рассечку чем обходить, если она под завалом? — Матвей поднял голову от топорища.
— Поверху, если найдем поверх. Крепи там нет и не было.
— То-то и оно, — Матвей опять уткнулся в свое. — Что понесем на себе, тем и обойдемся, а понесем мы мало, потому что по воде много не унесешь.
— Понесем мало, — согласился я. — И назад тем же местом. Васька — веревка и обратный конец, наверх выходишь всякий раз, как она ляжет слабо. Никифор Матвеич, тебя не зову.
— А я пойду, — старик сел на табурет, оставленный бригадиром, и положил руки на колени. — Докуда ноги донесут. Вы там без меня в рассечку уйдете, и вода вас доест.
Последнего места я не назвал, потому что называть его вслух не собирался вовсе. Сивый назвал за меня.
— Ворота остаются. Наверху, у створки, кто-то должен стоять от начала и до конца, иначе нас встретят на выходе, — он поглядел на кресло в углу. — Ее туда не поставишь. Вниз я ее не пущу: ход низкий, залитый, а у нее в ноге железо. Она там сядет, и мы все сядем с ней.
— Ворота беру я.
— Не берешь.
— Беру, — она подкатилась к столу сама, обеими руками, и колесо чиркнуло по мокрой глине. — Вниз ты меня не пускаешь, и правильно делаешь. Наверху же ты хочешь поставить того, кто в случае чего убежит. С ворот не уходят, а мне и уйти не на чем.
— А ты подумала, что там за створкой стоит и с какой стороны оно к тебе выйдет?
— Подумала.
— Чем держаться будешь, когда выйдет?
— Тем же, чем и ты. Больше у меня ничего нет.
— Дура ты, барыня.
— Уже не барыня, — Анастасия положила ладонь на стол рядом с заколкой, но заколки не тронула. — Ярослав Дмитрич, я не спрашиваю. Я говорю.
Ольга сняла с гвоздя ведро и поставила его у клеймёной створки, и это был весь ее ответ на то, что тут при ней решали. Сивый посмотрел на меня, я на него, и думали мы одинаково: сказать тут нечего, а место это худшее из всех. Афанасий с лестницы кашлянул и полез вверх, и старика на этот раз с собой не позвал.
— Егорыч.
— Не распишусь, — бригадир не обернулся. — И строку унесу. А деда тебе оставлю, он сам напросился, и я ему не отец.
Люк за ним затворился негромко, и наверху Лидия задвинула щеколду.
— Час выхода, — Сивый уже стоял у лестницы и застегивал ворот. — Мне до складов и обратно, и я привезу веревки и лишний фонарь. Раньше меня не начинай, а позже полудня не жди.
— Ярослав Дмитрич, — Ярополк подал голос ровно, будто и у него был свой счет к этой ночи. — Ты им место назвал, а себе не назвал. Про третью зарубку они не знают.
— И не узнают.
Я оглядел свой подпол. Лампа догорала, мокрая глина под ногами блестела, вода уходила за клеймёную дверь ровно и без пузырей, а народ мой стоял и сидел вокруг стола так, будто мы тут подряды раздаем, а не лезем в затопленную выработку под чужие ворота. Смешного в этом было ровно столько, чтобы не заплакать.
— Значит, договорились, — я поднял огарок и погасил его пальцами в холсте. — Места разобраны, ни рубля на всех, и срок наш весь впереди, целый и до последнего часа бесполезный.