Право Крови

— Не молчал, — выговаривал он медленно, с остановками, будто набирал воздух между словами. — Отвечать мне было нечем. Вторая зарубка не сбросила меня разом, Ярослав, она подмыла. С той поры я держался всё хуже и говорил через раз, а сорвало меня совсем в зале, при князе. Оттуда и лезу к тебе вторые сутки, и всё никак не долезу.

— Межа стерлась, — Ольга плеснула из ковша и не обернулась. — Оно всегда так с этого счета, хозяину тела делается тесно.

Я на неё посмотрел, и она не ответила ни словом, зато я задал наконец то, что вертелось у меня с крыльца.

— Ты про эту руку ни разу не спросила, где я её взял.

— Не спросила.

— И знака не испугалась, и назвала его сразу. Почему это, тетка Ольга?

— Спрашивай про дело, — она вылила воду за порог и прикрыла дверь.

Ладно, про дело так про дело.

— Растянуть его можно хоть на сколько-нибудь? Не снять — снять я уже видел, что нельзя, — а хоть оттянуть, чтобы шло не так скоро?

Долго она вытирала руки, и я успел подумать, что не слышала.

— Не берусь ни сказать да, ни сказать нет, — выговорила она наконец. — А кто тебе скажет да, тот возьмет вперед.

— Выжечь? Отлежаться?

— Ты нынче видел, как я жгла. Хочешь, попробуй отлежаться, — она усмехнулась краем рта, — доли у тебя еще есть, лежи на них.

Три доли в запасе, стало быть. Брать сверх меня заставят еще не раз, потому что всякий раз, как жмут, под рукой у меня только это. И тратить мой счет за меня никто не станет, и придержать его тоже некому.

— Ярополк, — позвал я в угол. — Ту давнюю ночь помнишь? Под землей, когда меня складывало у камня и я спросил, чья во мне память, ты умолк. И ни слова, покуда мне было внизу хуже всего, и ничего потом, когда наверху всё кончилось.

— Помню.

— Нечего было сказать или не хотел?

— Нечего такого, — он помолчал, набирая на следующее слово. — Я вижу счет раньше тебя, Ярослав, на то и стою у тебя за ухом. И в ту ночь я его видел весь до конца. Скажи я тебе тогда хоть слово — ты бы взял еще. Ты всякий раз берешь еще, а моё слово ты обратил бы в силу, как обращаешь всё, что тебе говорят.

— То есть пожалел.

— Не жалел я тебя ни разу и не собираюсь, — отрезал дух, и голос у него вот теперь встал твердо. — Утешения у меня нет, а то, что есть, толкнуло бы тебя дальше по той же дороге и быстрее.

Приятного в этом было мало. Не то худо, что он смолчал, а то, что он и сейчас не взял назад ни слова. Объяснил, а вида, будто ошибся, не сделал, и выходило, что за спиной у меня не помощник, а свидетель: считает мне убыток и не мешает набирать.

— И вот еще что, покуда ты не ушел, — добавил он. — Ты держал в голове, будто платишь за это памятью, будто чужое, что в тебе стоит, и есть плата. Нет. Память в тебе от того, что ты выпил, а зарубки от того, что берешь сверх. Счета эти разные, и памятью тут не платят.

Ольга в это время резала холст на полосы и мотала мне ладони — сначала правую, потом левую, которую пришлось разжимать. Кольцо она увидела, а спрашивать не стала и о нём, замотала прямо с ним, поверх кулака.

— Ожог твой пойдет изнутри, а не снаружи, — она затянула узел зубами. — Будет казаться, что горло дерет. Пей больше, а работать не бросай, оно легче на работе.

В переплет застучали снаружи, часто и не в шутку. Возчик стоял под окном без шапки, с телефоном в руке, и кричал сквозь раму, и разобрал я свое имя.

— Ярослав Дмитрич! Из Гнезда звонили, с амбулатории! Очнулся ваш, Захар-то!

Я был у двери раньше, чем он договорил.

— Руку берут! Выше кисти, нынче же, а фельдшер требует хозяина, потому как расписаться некому! И ехать сей момент, иначе я тут до утра ночую, у меня мерин по темноте не идет!

Шуба висела в сенях мокрая, ледяная в рукавах, и напяливал я её на замотанные ладони, как чужую. Васька уже гремел на дворе бортом. У порога Ольга заступила мне дорогу — не удержала за плечо, а просто встала так, что мимо не пройти. И заворотила рукав телогрейки на левой руке, до локтя, показав то, что было у неё выше запястья. Была там старая зарубка, потемневшая от времени, с оплывшим краем.

— Одна, — сказала она и опустила рукав. — И живу с ней, сам видишь.

Больше к этому она не прибавила ничего: ни откуда, ни чья, ни когда, — повернулась и пошла к тазу, будто там еще оставалась вода.

Дорога назад шла под уклон, телегу несло, а несло всё-таки медленнее, чем мне было нужно. Стоял я в ней, держась за плечо возчика, и прикидывал по темноте, чем стану держать Гаврилова, если он уже взялся за пилу. Ладони под холстом жгло, и жгло изнутри, как она и обещала. В разжатом наконец кулаке ровно грело материно кольцо, а впереди, за отвалом, желтело окно, где меня ждали расписаться за чужую руку.