Право Крови

Канаву мы били от угла сруба через огород, к низовой, а за низовой начинались старые ямы. Земля сверху отошла на ладонь, а глубже держала намертво, и лом брал её плохо, короткими белыми крошками. Кайла у знахарки не нашлось, а лопаты были негодные, и треснувший черенок пришлось прихватывать проволокой.

— Барин, а если наискось? — Васька мерил глазом от угла к бровке. — Так короче выйдет.

— Короче, да выше. Вода вверх не пойдет.

— А если…

— Копай, где сказано.

Мерзлую корку я приноровился откалывать ломом на весу, и дело пошло скорее, а возчик светил нам с борта фонарем. Ладони к тому времени были уже не ладони: сошла кожа под пальцами, полопалось на сгибах, а левая, с кольцом, разошлась поперек. Кровь на черенке подсыхала и делалась липкой, и держался он от этого даже лучше, чем сухой.

Прорвало под самый вечер, когда небо над отвалами дошло до цвета старого олова. Вода из огорода пошла в низовую сама, сначала тонко, потом с чавканьем, унося прошлогоднюю ботву, и слышно было, как под срубом оседает и тянет.

Кончил я на четвереньках, потому что руки не держали, и так и стоял над своей канавой, глядя, как уходит вода.

Ольга спустилась с крыльца, обошла работу кругом, ткнула сапогом в отвал и вытерла руки полотенцем.

— Теперь моя работа, — она подала мне это полотенце. — Иди в избу, руки покажешь после.

Натоплено в избе было жарко, пахло тем же сушеным, что лежало в материном узле, и на столе под клеенкой уже стояли таз, свеча в блюдце и полотняный жгут, свернутый кольцом. Меня она посадила под лампу, села напротив, взяла мою руку в свои и повернула так, чтобы знак лег на просвет.

— Больно будет по краю. Терпи, не дергай.

Жгут она держала над свечой, пока он не занялся, и тогда прижала тлеющим концом к самой кромке знака. Вела не по середине, а по обводу, медленно, как обводят карандашом по линейке. Пахнуло травой и паленым. Кожа взялась белым, зашипела и села, а знак под ней остался, как был, и край его выступил из-под ожога чище прежнего.

— Не берет?

— Вижу, что не берет, — она смахнула пепел на пол. — Значит, не по коже стоит.

— А по чему?

— Молчи пока.

Потом она резала. Лезвие Ольга обожгла в той же свече, взялась левой рукой у меня под локтем, чтобы жила поднялась, и пустила кровь у сгиба в таз, как пускают дурную. Шла та темная, густо, и я смотрел, как она вьется в воде, и ждал, что вместе с ней хоть немного сойдет то, за чем мы сюда лезли. Знак от этого не потускнел и на волос, и тепло от него шло прежнее, ровное, будто из-под кожи.

— Хватит, — она прижала тряпицу и завернула мне руку в локте. — Держи так.

— Ты этим и лечишь?

— Этим я пробую, а не лечу, — Ольга отставила таз и пошла к печи. — Лечить тут нечего, а посмотреть еще есть чем.

Оставалось серебро. Лежало оно за печью, в шкафчике, под тем самым ключом с гвоздя. Принесла его Ольга в тряпице и развернула на клеенке, и оказалось это не цепь и не ложка, а браслет. Старый, темный, с разомкнутым замком и с чужим клеймом внутри обода — родовое серебро, у которого хозяева были и, надо думать, до сих пор есть. Надела она его мне на предплечье поверх знака и свела края, и сперва ничего не сделалось.

Металл начал теплеть.

Теплел он медленно, потом скорее, и дошло до того, что я сквозь ожог по краю почувствовал, как греет он с изнанки. Сняла Ольга браслет не пальцами, а через тряпицу, отдернув руку так, как отдергивают от плиты. Лег он на клеенку и остался лежать теплым, и смотрела она на него дольше, чем на мою руку.

— Всё?

— Всё, что знаю, — отозвалась она без всякого выражения. — Теперь ты потянешь при мне.

Таз она поставила мне на колени, налила туда воды из ковша и села рядом, положив свою ладонь поверх моего запястья.

— Вполсилы. Как воду из чашки, а не как из реки.

Тянуть я начал, и жила отозвалась издалека, глухо, через все версты мокрой земли между её двором и моими колодами. Ольга сжала мне запястье почти сразу и не дала взять даже на глоток.

— Стоп. Слышал?

— Ничего я не слышал.

— Еще раз, и медленнее.

Со следующего захода я поймал только то, что она держит крепче, чем нужно, а после — почуял и сам. Была там ступенька. Сила шла ровно, как идет вода в ведро, и вдруг посередине хода делалась другой на вкус. Будто в чистое подмешали чужого, и вот на этом месте её пальцы и смыкались.

— Здесь по мерке, — она давила ногтем в жилу под кожей. — А здесь ты уже свыше берешь. Чуешь разницу или врешь мне?

— Чую.

— Дважды ты её проскочил, — Ольга отпустила руку и откинулась на спинку. — И оба раза не заметил. Заметил бы — не сидел бы у меня.

Вот тут у меня внутри и сошлось то, что до сих пор лежало врозь. Прошлой ночью я тянул через горло до утра, на пределе, до наледи под ладонями. Знак после этого не поднялся по руке ни на волос, зато выбило нижнюю колоду, встала промывка и бригада осталась без расчета. Значит, за тягу через горло платит прииск, породой, водой и людьми, а за взятое сверх мерки плачу я сам, вот этим, что мне весь вечер жгли и резали. Два счета, и оба мои, и третьего у меня нет.

— Теперь слушай, что у тебя стоит, — Ольга взяла мою руку в последний раз и повела пальцем поперек, короткими шажками. — Это не клеймо и не порча, а счет. Тут отмечено, сколько в тебе слилось чужого с твоим и сколько еще осталось до конца.

— И сколько отмечено?

— Две доли из пяти, — сказала она это ровно, как говорят вес. — Не больше и не меньше, а дальше пойдет выше по руке.

И в ту же секунду перед глазами, поверх её лица и лампы, отошла восковая корка с одной из трех запертых вкладок — сама, без зова, — и из-под неё встала строка:

Слияние 2/5.

А следом, изнутри, за левым ухом, откуда его не было слышно вторые сутки, отозвался Ярополк.

— Верно… считает.

Голос у него был чужой. Не тихий, а именно чужой, будто человек долго молчал и выговаривает слово через силу. Ольга к затылку моему не притронулась и в тот угол, куда я повернул голову, даже не посмотрела. Собрала браслет в тряпицу, отнесла таз к порогу и стала мыть руки над ведром. А разговаривал я при ней так, как разговаривают по телефону при постороннем.

— Двое суток, — сказал я в пустой угол. — Я тебя вслух звал над Захаром, когда его балкой придавило.

— Слышал.

— И молчал?