Страница 45 из 90
— Раньше, — она застегнула пуховик и стала считать вслух, ровно, будто по бумаге: — Место на Даниловском — двадцать восемь тысяч, если рядом с его матерью, а не рядом дешевле, только я не рядом не хочу. Вынос и яма — восемь тысяч. Плита самая простая, с буквами, без карточки — тридцать одна тысяча, и это без установки, установка весной, потому что зимой земля ходит.
Слушал я и считал за ней, и выходило больше, чем дала первая промывка на колодах, и заметно больше.
— За место у меня внесено, — прибавила она тем же ровным счетом. — С последнего его расчета, что контора выдала осенью. Вынос берут после, с ямой вместе, остается плита, а плиту в камнерезной принимают с задатка, и задаток у них треть.
Достал я привезенное Захаром с приемки и отсчитал ей задаток прямо на капоте, при фонаре, а она пересчитала следом и остаток вернула мне в руку, не объясняя зачем.
— Остальное к весне, к установке, — сказал я. — Раньше не надо?
— Раньше и не примут, у них до земли работа стоит.
Кивнула она, не поблагодарив, и, повернувшись к подъезду, обронила в сторону, будто вспомнила:
— Знаешь, почему его в конторе в пару никто не брал? Думаешь, из-за нрава? Не из-за нрава. У него левая рука с давнего обвала не разгибалась до конца, он её в рукаве прятал и в паре тянуть не мог, вот и списали в одиночки. И воду он обходил по той же причине: руку в холодной сводило так, что лоток не удерживал. А в забое сухо, и в забое он был лучше многих, только одному там нельзя.
— Он мне про руку не сказал.
— Он и мне про неё не говорил, — она потянула дверь подъезда. — Всю жизнь не говорил, а я всю жизнь знала.
Закрылась дверь раньше, чем я успел сказать слово, и вышло правильно.
— Без сна ты который день, — обронил Ярополк, и обронил без жалости, будто вел счет чужому добру. — К ночи руку с горла снимешь не там, где метил, и вода пойдёт куда сама знает.
— До трактира дотяну.
— Дотянешь. А дальше не тяни.
Харитона я перехватил в трактире напротив присутствия, где служилые ужинали в долг под жалованье. Сидел он в углу, спиной к залу, перед ним стояли солянка и чай, а у локтя лежал сложенный лист, тот самый, что принесли ему вчерашним полднем, уже с чужой пометкой.
Ведомость и материн межевой план я положил на стол, накрыв ими меню.
— Ведомость с колод за межевым столбом, — объявил я. — Первый день. Вписывай в графу.
— Здравствуйте сначала, — он отодвинул солянку, развернул план и склонился над ним близоруко, водя пальцем по линиям. — Так… столб, канава, отвал старый… а промысел на кого записан?
— На Сажина Захара Кузьмича.
— И хорошо, что не на вас, вас бы завернули, — он выпрямился и потянулся за реестровой выпиской. — Доход, Ярослав Дмитриевич, в эту графу считают с земли, а не с имени того, на кого записан промысел. Земля ваша по заявке, колоды на ней стоят — значит, пойдёт.
— Пиши.
Долго писал он, приговаривая под нос каждое слово, а я смотрел сверху, как в графе появляется строка.
— А очередь? — спросил я, когда он поставил число. — Заявка моя какой стоит?
— Второй, — отложил он ручку и выговорил просто, без удовольствия: — Механика короткая. Видите пометку сбоку, вон ту? Казенный запрос от ведомства, и держит она заявку за тем, кем ведомство занимается, а снимается вместе с делом. Пока дело живо, вы вторым и никуда не денетесь, зато и подвинуть нельзя.
— Значит, пока я под ним, меня не пересидят.
— Именно. И держат вас, и берегут одной строкой.
Чай он допил и посмотрел на план снова, уже без надобности, как смотрят на старую вещь.
— Барыня ваша прошение подавала не раз, и последнее было толковое, с этим самым планом. А ходу почему не дали? Не потому, что кто-то злой, а потому, что после закрытия квартала Стужино пошло по описи выморочных, а выморочное лежит и ждёт наследника с бумагой. Прошение ушло в общий короб и лежит там, где такое и лежит.
— А земля?
— А земля ничья, оттого заявку и приняли. Была бы чья — вас бы и слушать не стали.
Промокнул он строку, закрыл журнал и придвинул мне план обратно через стол.
— И последнее, за что вы мне спасибо не скажете. Кто эту графу с утра, как отопрут, читает первым? Не Совет и не я, а тот, кто держит промысел по ту сторону межи, потому что у него в присутствии сидит свой человек и читает всё, что касается их линии. И спорить он будет не про доход, доход у вас теперь бумажный и чистый. Спорить он будет про столб.
— Столб стоит с барыниных времен.
— Столб деревянный и вкопан в мерзлое, — он поднялся и стал застегивать пальто, не глядя на пуговицы. — Ночью его выдернут и переставят на сажень в вашу сторону, а поутру потребуют нового межевания, и покуда землемер ходит, мыть нельзя ни им, ни вам. Так делали при вашей матери и до неё.
На улицу я вышел через кухню, в ясную и звонкую ночь, перебивающую выхлоп прогретой машины.
Серый седан стоял у присутствия без огней. Конвойный на переднем сиденье кивнул мне, как знакомому, и снова уткнулся в телефон. Спрашивать, кого Инквизиция дожидается у черного хода, я не стал. Гадать было некогда.
Захар ждал у выезда с заведенным мотором и тяжелым ломом в кузове. Выехали мы немедля, потому что графу отпирали с рассветом, и до этого рассвета мне предстояло отстоять собственную границу.
Всю дорогу я смотрел в темноту за лобовым стеклом и думал об одном. О тонком деревянном столбе с морозовской жестянкой, который чужие руки прямо сейчас выдирают из мерзлой земли, чтобы вкопать поближе к моим колодам. И объяснять этим людям, где проходит моя межа, я собирался не по закону, а тем самым ломом.