Право Крови

«Газель» пригнал к полудню Захар, и пригнал не наемную: сговорился он на приемке в Гнезде, где намытое брали и без наряда. Поселок так звали с давней промывки, а морозовское дело того же имени тут ни при чём. А сговор вышел такой, что машина ходила под сдачу, приемщик же снимал за неё долю с каждых весов, покуда мы не отдадим разом.

Придирчиво принимал старик железо, штука за штукой, гнул скребок о колено и только после этого пускал в дело, а негодное складывал у настила.

— За грохоты спасибо, а резина-то на что годится? В такой люди по колено в воде простоят до первой простуды, — проговорил он, не оборачиваясь.

— Что нужно, называй сейчас, к вечеру будет и это. Только не купленное, а собранное, и с отдачей после первой сдачи.

— Сапоги на бригаду, бочку под топку и чайник, барин. Люди работают, покуда есть чай, а без чая они работают до обеда.

Бочку из-под соляра выкатили от насосной свою же, чайник Захар обещал снять с материной кухни, а за сапогами пошёл по дворам Гнезда под слово: у кого пара лишняя, тот отдаёт нынче, а берёт с первой сдачи и сверх того. Записал я это на обороте ведомости, и против каждой пары встало чужое имя.

На сером казенном седане приехал Феликс Гронский, когда бригада села обедать на отвале.

Конвойных он оставил у ворот, а сам прошёл к настилу и положил папку на доски, где мы взвешивали.

— Хорошее место, Ярослав Дмитриевич, — оценил он, глядя не на меня, а на колоды. — Тихое. Давно тут моете?

— Час назад было тише.

— Верю. Полдень был вчера, помните? — Он раскрыл папку и вынул лист. — Отсрочку я объявлял при всём Совете, там же она и истекла. Дальше сказки кончаются: сегодня дело либо оплачено вашей подписью, либо к вечеру уходит наверх, и читают его там уже без меня.

— Служба та же?

— Та же и самая узкая, какую я сумел выкроить. Внештатный разборщик чужих клейм, являться по вызову. — Он положил палец на строку и подвинул лист по доскам. — И объявлять письменно всякое применение дара. Всякое, без деления на большое и мелкое.

— А ваш-то в этом резон какой?

Он поднял голову, и лицо было усталое, без игры.

— Простой, — процедил он. — Пока вы под подпиской, вы мой. Без подписи вы ничей, а ничьими кто занимается? Другой отдел, и там я вам не помогу ни словом. Дело перестанет быть моим сегодня к вечеру.

Лист был обыкновенный, отпечатанный на плохом принтере, и прочитал я его весь, включая мелкое внизу, где стояло, что копии на руки не давали, а подлинник шёл в производство.

— Мне копию.

— Не дам, не положено, — он и не поморщился. — Подшивается в дело.

— А читать это, кроме вас, кто будет?

— Я и учет клейм, там подшивают по номерам, — он забрал лист и вложил его в папку. — Ложится всё в моё производство, а оно одно, то самое, кузнецкое, по которому вас и возили. Другого дела я не веду и не возьму, покуда это не закрыто.

Ручку он подал свою, а расписался я полным именем, как в домовой книге, и Гронский тут же перевернул лист и постучал ногтем по графе.

— Первая строка — сейчас. Что вы делали этой ночью на воротах прииска и после ворот.

— Запер горло жилы рукой. Утром отпер.

— Слово в слово так и пишите, — он смотрел, как я вожу ручкой, и на середине строки остановил. — «Рукой» уточните. Ладонью, обеими, через камень, через воду?

— Ладонью, через камень.

За спиной у меня в это время негромко разговаривали, и слышал я весь разговор: молодые спрашивали у Афанасия, правда ли, что серый из Инквизиции и что теперь тут казенный догляд, а старик отвечал, что доглядывать станут за хозяином, а не за ними.

Кончилось на середине обеда: двое поднялись, отряхнули колени, положили лотки на настил, и старший выговорил в мою сторону, ни на кого не глядя:

— Мы не воры, барин, ты не думай. Как тебе объяснить-то? Брат у меня под подпиской отходил свое и вышел чистым, а с тех пор его никуда не берут, кроме казенной артели, и платят там против людской смешно. Насмотрелся я, второй раз в доме такого не хочу.

— Расчет за день оставьте себе.

— И оставим, — буркнул он, и они пошли к воротам мимо конвойных, и никто их не тронул.

Пересчитал я снова, уже про себя, и поправил ведомость, зачеркнув прежнее.

— Второе, — Гронский сложил папку и придержал её в руке. — Промысел на кого пишете?

— На себя.

— Не выйдет. Род за вами какой записан? По реестру вы безродный, а безродный владельцем промысла не значится, ему в графе нет места. Землю вы подали, доход с неё считают, а заявку на промысел подписывает за вас тот, у кого род есть или кто в чьем-то роду записан.

Захара я позвал от «газели», где он возился с креплением грохотов, и он подошёл, вытер руки о штаны, выслушал и, не спросив ни о чём, взял ручку.

— Сажин Захар Кузьмич, — выговорил он, выводя буквы крупно. — Вассальный дома Чернышевых.

— «Вассальный» тут не пишется, — заметил Гронский.

— Пишется, — Захар дописал и поставил точку с нажимом. — Кому надо, тот прочтёт.

Вскоре серый седан уехал, и на прииске всё стало моё, кроме бумаг, а бумаги были чужие: одна на Захаре, другая в папке у следователя, и на обеих моя рука.

Намытое я взвесил сам, при Афанасии, и вписал в разлинованную от руки ведомость. Цифра вышла живая — небольшая, а живая, и первая с той земли, на которую я подался. Свёз намытое Захар на приемку, расписавшись за меня своим именем, и вернулся к сумеркам, отдав с весов приемщикову долю.

За третий гребень «Талого Лога» мы поехали, как только Захар вернулся с приемки. Взял я людей и его, и по дороге никто не разговаривал, потому что все знали, зачем едем и что придется вынимать.

Крепко завалило створ горловины: рухнула не порода, а вся деревянная обделка со стойками, и поверх лежала туша, оставленная мной ещё до Кузнецкого и на морозе сросшаяся с камнем. Разбирать пришлось от края, снимая по стойке и подпирая брусом каждый выход, и работали мы, пока фонари не стали давать больше тени, чем света.

Спиридона нашёл Афанасий, по сапогу.

— Тут, — позвал он и больше за вечер не сказал ничего.

Долго вынимали, зато вынули целым, что бывает нечасто, а куртку я снял свою, потому что накрыть было нечем.

На Дербеневскую приехали затемно, и во дворе горел один фонарь над помойкой. Наконец Настасья Лаптева вышла на стук в тапках и накинутом пуховике, отодвинула край куртки и постояла так, сколько ей было нужно, а дочка стояла в дверях и не выходила.

— Обещал к субботе, — проговорила она наконец.

— Раньше вышло.