Право Крови

Глава 7. Пошлина

Печь у Аглаи занялась еще затемно, и к воротам я вышел с дымом в волосах, дожевывая хлеб на ходу и слушая, как под горой на просеке хрустит наледь под колесами. Кондратов пикап выкатился из-за поворота один, без бортовой, без вагончика на прицепе и без тех, кто вчера держал ленту, и по одному этому уже читалось, чем кончился обещанный утренний разговор с начальством.

Заранее встал Захар в воротах так, чтобы створка была у него за плечом, а Васька, ничего не спрашивая, отошел к поленнице и там и остался.

Стояли мы молча, и от конюшни тянуло теплым навозом и сеном, а на верхней ступени крыльца, привалившись к косяку, ждала Аглая с домовой книгой под фартуком и держала ее так, будто на нее сейчас кинутся.

Наконец Кондрат вылез, хлопнул дверцей и пошел к нам, разворачивая на ходу смятый лист.

— Не ко мне претензии, Сажин, — выговорил он, не глядя ни на кого из нас. — Промысловое управление отписало. Читай сам, если грамотный.

— А ты словами скажи, — не взял бумагу старик.

— Словами будет короче. Колышек тот, вбитый, повесили на меня, и премию с бригады сняли за март, а полосу велено размечать заново. — Лист он все-таки сунул Захару в руки, и тот принял, держа на отлете, как чужое. — Работы отложены. Вагончик стоит где стоял, я его не потащу и обратно не сдам. Через три дня выйдем и начнем с реки.

— С реки, — повторил Захар, будто примеряя это к берегу, который знал получше него.

— С реки, Сажин. И людей приведу больше, чтобы закрыть разметку разом, а не топтаться тут с вами до распутицы.

Косо посмотрел Захар на лист, потом на меня, и я успел мотнуть головой раньше, чем он открыл рот.

Про ленту вдоль сада, про склеп и про то, что у него под ногами тянется холодная жила, Кондрат не сказал ни слова, и я слушал это молчание внимательнее, чем все остальное, потому что вчера он о полосе говорил охотно и много.

— Три дня, — повторил Кондрат, будто пробуя срок на прочность. — Ты, парень, не радуйся. Оно не отменилось, оно только отодвинулось, и в следующий раз приедет не бригада, а бумага посерьезнее.

Пикап развернулся у самой канавы, вильнул задом и потащился вниз, а я стоял и смотрел ему вслед, пока Захар не тронул меня за рукав. Ровно на мой день ложился срок Кондрата, край в край, и всю дорогу до остановки я это совпадение мерил, шагая по колее и прикидывая, сколько в него помещается.

Рейсовый шел через Домодедово, дребезжа на стыках, и в салоне пахло соляркой и апельсинами. Ярополк молчал с той самой ночи и молчал сейчас, и я поймал себя на том, что уже привык разговаривать с этой тишиной, как с человеком, просто отвернувшимся к стене.

Считал я всю дорогу и считал одно и то же, поворачивая с разных сторон. Пошлина брала сто двадцать тысяч наличными и брала их до закрытия квартала, а из всего, что я заработаю, половину снимал Сивый, и значит, начислить мне должны были вдвое больше, чем нужно. Аванс гильдия платила четвертью цены наряда, и отсюда выходило простое и наглое: годился только наряд не дешевле миллиона. Другого хода у безродного без ступени не было вовсе, потому что занять было не у кого, продать нечего, а на второй заход времени не оставалось.

Гильдейская контора на Зацепском валу занимала первый этаж красного дома с решетками по окнам, и очередь из нее вытекала на тротуар, стояла под козырьком и курила, переминаясь, потому что дверь пускала по одному, а изнутри тянуло мокрой одеждой и бумажной пылью, и никто тут не спрашивал, кто последний. Знали здесь друг друга в лицо и так, и меня, чужого, пропустили назад, не сказав ни слова, одними плечами.

Внутри зал был низкий и длинный, с крашеной панелью по стенам, с рядом стульев вдоль батареи и с окошками в дальнем конце, из которых открыто было только крайнее. Над ним висел монитор с бегущей строкой, и строка эта, добежав до края, начинала сначала и опять сообщала, что квартал закрывается, что наряды со сдачей после закрытия принимаются на следующий период и что подпись под нарядом снимается только обеими сторонами. Крепко пахло тут мокрой шерстью, чаем из пакетика и той особенной казенной пылью, что копится на бумагах, а не на полу.

У окошка стоял старик в брезентовой куртке и кричал в стекло, не наклоняясь.

— Который раз, Сысоев! Я в списке с прошлого понедельника, а выдал ты уже полконторе, и никто из них раньше меня не записывался!

— Мокей Данилыч, список общий, а очередность рабочая, — донеслось из-за стекла ровно и скучно.

— Порядок мне объясни, а не слова!

— Порядок висит на стене.

Действительно, регламент висел на стене, в рамке, и я, пока старик набирал воздуху, успел прочитать его сверху донизу. Про рабочую очередность там было сказано так, что понять можно было и так и эдак, а последним пунктом стояло, что наряд выдается связке не менее чем из двоих и что за ступень участников отвечает приказчик выдачи.

Окно захлопнулось, звякнув, и очередь качнулась вперед, а потом откатилась и вынесла меня боком к стене, к пробковой доске, где на кнопках висели листы нарядов, и я оказался прижат к ней плечом.

— Стоишь-то чего тут, малый? — обернулся ко мне тот самый Мокей, отдышавшись. — По объявлению пришел? Иди отсюда, пока пальцы целы.

— Стою, как все.

— Как все, — фыркнул он и отвернулся.

Впереди, у стульев, двое в одинаковых серых куртках обсуждали чью-то сдачу, и я слушал их, стоя боком и глядя в стену, потому что слушать было единственным, чем я мог тут заняться.

— Кузьмины сдали на день раньше и получили полный расчет, а с них еще и вычли за разряд.

— Так они разряд не спорили. Кто разряд не спорит, того и стригут.

— А кто спорит, тот стоит вон, как Данилыч, и стоит который месяц.

Снова открылось окошко, и через мою голову, через все головы, приказчик кивнул человеку, вошедшему с улицы последним, и человек этот прошел зал насквозь, никого не задев, потому что перед ним расступались.

Крыжа я узнал по спине и по тому, как он на ходу перекладывал планшет из руки в руку.

— Порфирий Ильич, доброго, — сказали из-за стекла уже другим голосом.

— И вам, Аверьян. Мои позиции забираю, а нижнюю снимите совсем.

Стоявшие впереди даже не переглянулись, и никто не крикнул и не полез, а старик Мокей сплюнул на пол и растер сапогом, и в этой их привычности было хуже, чем в самой очереди, потому что уклад, в котором меня просто нет, не обижается на меня и не спорит со мной.

Когда Крыж отошел в сторону, к подоконнику, я протолкался и положил ладонь на прилавок.

— Наряд на квартал. Один. Ступени нет.