Право Крови

Глава 6. Наследство в руинах

Кондуктор оторвал мне билет, посмотрел на грязь по куртке и на то, как я держусь за левый бок, и больше в мою сторону не смотрел. Ребро отзывалось на каждой яме, а ям на загородной трассе набралось столько, что к повороту я перестал их считать и просто ехал, привалившись плечом к холодному стеклу и глядя на мокрые поля, где снег сошел неровными пятнами, оставив после себя черную воду в бороздах.

Пачка от Сивого разошлась вся и разошлась за сутки: фельдшер у складов взял за перетянутое ребро как за настоящую больницу, а куртку взамен изодранной и ботинки не по ноге пришлось брать там же, на толкучке. Оставалось у меня на обратный билет и на хлеб, и никакого другого имущества при мне не было, если не считать граненой вещи в подкладке, которую я Сивому не отдал и о которой старался не думать.

Автобус выплюнул меня на обочину и укатил, мигнув поворотником. Ярополк не отозвался ни на мысль, ни на прямое слово, молчал он так с самой той ночи, и острить про наследника в чужих ботинках приходилось мне самому.

Проселок начинался за столбом с покосившимся указателем и шел через мокрый ольшаник вниз, к речке, и грязь на нем стояла такая, что каждый шаг приходилось вынимать из земли с чмоканьем. Колея была разбита свежая, глубокая, с высоким гребнем посередине, и разбита не в одну ходку, а десятками, потому что глина по краям лежала выдавленной вверх волной и еще не успела схватиться коркой. Долго я шел по гребню, балансируя и придерживая бок, и по дороге успел прикинуть, кому тут ездить, кроме молоковоза и почты, и ничего утешительного не прикинул.

Сзади зашумело, и мимо, не сбавляя, прошел порожний самосвал, обдав меня жидкой глиной от колена до подбородка. Кузов у него мотался вздернутым не до конца, а на дверце краснела косая наклейка с птицей и словом «Гнездо», и водитель, проезжая, головы не повернул.

Слово это я знал наизусть. Стояло оно строкой принимающей стороны в отказной, что мне совали под перо, и его же я выговорил вслух над чужой партией у весов, разобрав на языке воду из-под нашего пруда. Промысел держал разработку за речкой, с нашей землей у него шла общая межа, и по ней его самосвалы ходили теперь порожняком в мою сторону.

Усадьба открылась с горушки, вся сразу, как открываются вещи, которые долго себе представлял, и оказалась меньше, чем в памяти. Дом стоял в глубине двора, длинный и приземистый, с обвалившимся крыльцом-верандой и заколоченным средним окном, за ним темнели липы и провал пруда. Справа, за баней, торчала в серое небо жердь колодезного журавля и покачивалась, хотя ветра внизу почти не было. Крыша местами была перекрыта заново, свежим темным железом, и вот этого я не ожидал совсем, потому что перекрывать ее по бумаге было некому и не на что.

Ворот, собственно, не осталось, торчали только столбы, и между столбами я и встал.

У левого столба, забирая половину проезда, стоял синий бытовой вагончик на полозьях, рядом с ним желтый экскаватор с грязным ковшом, воткнутым в землю, а по двору, наискось, от межи и к дому, тянулась натянутая на колышки бело-красная лента. Рабочие в оранжевом били колышки кувалдой, еще один разматывал моток, и лента, провисая, дрожала на ветру. Оттуда же, от вагончика, ко мне уже шел немолодой, в чистой каске и с планшеткой под мышкой, и шел он спокойно, как человек, которому тут до вечера все равно все переделывать.

— Мужик, тут работы, — бросил он, не дойдя. — За ограду давай.

Никакой ограды тут не было давным-давно, и мы оба это видели.

— Я к дому, — ответил я.

— К дому нельзя, — он вытащил из планшетки сложенный вдвое лист, но разворачивать не стал, а просто подержал на весу, как показывают собаке палку. — Участок с постройками, в реестре числится нежилым, наряд у меня на расчистку и на съем грунта под ленту. Жильцов по бумаге тут нет. А на нежилом мне никто не указ, ни ты, ни полиция, ни господь бог.

— Кондрат Ильич, шпалу таскать? — крикнули от экскаватора.

— Таскай, — не оборачиваясь, отозвался он.

Хлопнула дверь, и на крыльцо вышел старик в телогрейке, а следом за ним, толкаясь в дверях, вышли и остальные: баба в платке и с ухватом, взятым явно не для печи, парень с красным лицом и кривым плечом и хромой мужик с руками по локоть в засохшей глине. Разом спустились они, встали между лентой и техникой, ровно по линии колышков, и встали молча, а Кондрат на это молчание поморщился и переступил с ноги на ногу.

— Опять? — буркнул он им. — Я вам вчера объяснял.

Старик его не слушал. Смотрел он мимо, на меня, и лицо у него делалось таким, как делается у человека, который узнает и никак не может согласиться с тем, что узнал. Потом он снял шапку, чего я не понял, и выговорил в полный голос, так, что услышали и рабочие, и я, и, наверное, речка:

— Ярослав Дмитриевич. Приехали.

Рабочие в оранжевом остановились с кувалдой на весу. Медленно, будто через силу, Кондрат повернул ко мне голову и впервые посмотрел не на куртку, а в лицо, и смотрел долго, шевеля губами, как шевелят ими над столбиком цифр.

— Родня, что ли? — протянул он.

— Захар, — вырвалось у меня, потому что имя выплыло само, из ниоткуда, вместе с запахом махорки и лошадей, — я тут живу.

— Живете, — кивнул старик, надевая шапку. — В угловой комнате, батюшкиной, там окно целое.

И вот тут я сообразил, что делать, хотя не знал ни единой строчки закона и знать ее не мог.

— Слышали? — я шагнул через ленту, и она хлопнула меня по бедру и провисла. — Чернышев Ярослав Дмитриевич, проживаю в этом доме, а вот эти люди — свидетели. Дом жилой, живут в нем, и работы у вас на нем нет. Сворачивайте.

Кондрат не ответил мне ни слова, а обернулся к вагончику и что-то там прикинул, и от этой его спины, повернутой ко мне, я понял, что попал куда надо. Парень с мотком ленты сплюнул, бросил моток и пошел к экскаватору, где на гусенице лежала монтировка, и взял ее, и пошел не ко мне, а к Захару, потому что Захар стоял на колышках и мешал.

Ждать я не стал и драться честно тоже не стал.