Страница 15 из 90
Тогда Ерш взял меня за подбородок и повернул мое лицо к лампе, что висела над весами, и держал ровно столько, сколько нужно было, чтобы разглядеть, а я стоял и не дергался, потому что дергаться было некуда: за спиной у меня была стена с полками.
Телефон он достал левой рукой, снял меня разом, посмотрел на снимок, снял еще, ближе, и убрал телефон в карман, и все это молча, и от такого молчания у меня по спине пошло холоднее, чем на сетке под током.
— Как звать?
— Оценщик, — отозвался за меня Сивый от двери.
— Оценщик так оценщик, — Ерш вынул из-под скрепки накладную, положил ее на прилавок и дописал внизу строку ровным почерком, рядом с весом партии, а дописав, подул на чернила и сложил лист вчетверо. — Долю его тоже забираем, она с этого товара.
Ушли они так же, как вошли, и дверь за ними не хлопнула, и в лавке еще никто не двигался, а после Ходырев сел на свой табурет и потер лицо обеими руками, и видно стало, что руки у него дрожали мелко и противно.
— Свежий товар, — простонал он в ладони. — Еще не остыл, а уже бумага, и уже с весом. Кто им сказал, где искать?
Ответа у меня не было, и у Сивого, судя по лицу, тоже, и мы вышли на улицу, где мартовский ветер тащил вдоль вала мокрый песок, и я успел отойти от двери всего ничего, прежде чем в голове у меня зашевелилось то, что молчало с самого лаза.
«Где мы?»
Голос был не громче обычного, и не было в нем ни насмешки, ни привычной язвительности, а была одна голая растерянность, и я остановился посреди тротуара так резко, что идущая сзади женщина обошла меня с бранью.
«Замоскворечье, — ответил я про себя. — Зацепский вал».
«Какой нынче день?»
«Тот же, что был, только уже к вечеру».
«Не тот же».
Он замолчал, и я стоял и ждал, чувствуя, как под ребром при каждом вдохе поворачивалось что-то острое, а потом он спросил еще раз, и вопрос был короткий и очень нехороший.
«Что я делал полдня?»
«Молчал, как убитый».
«Я не молчал, — отозвался Ярополк, и в этом «не» было ровно столько уверенности, сколько у человека, который проснулся в чужой комнате. — Я не молчал, потому что не помню, чтобы я молчал. Я вообще не помню ничего между тем лазом и этой твоей улицей».
Отвечать на это мне было нечем, а расспрашивать дальше не хотелось, потому что я уже успел выучить: чем прямее вопрос, тем вернее он замолкал совсем, и сейчас, когда меня сняли на телефон и вписали в чужую бумагу, оставаться без него было страшнее, чем с ним.
Сивый догнал меня у трактира на углу, где из подвального окна тянуло горелым маслом и капустой, и сунул мне в левую руку деньги, сложенные пополам и при мне не считанные.
— Тут не половина, — я взвесил пачку ладонью.
— Тут твое, — он посмотрел мимо меня, на улицу. — Половину я снял с того, что успели свесить до них, а с забранного не беру, я не собака. Слушай сюда, Ярослав, я тебе у себя не договорил и таскал это в себе всю дорогу.
Мимо прошли двое, и Сивый переждал, и переждал еще машину, что разворачивалась через двойную у самого поребрика, и заговорил тише, наклонившись к моему уху так, что я чувствовал табак и холод от его воротника.
— За то, что ты сделал, не судят, — сказал он. — Ты вбей это себе в башку и не жди повестки, не жди пристава, не жди суда, потому что суда не будет. За такое жгут. Дом считает своих, находит, кто их положил, и приходит с огнем, и приходят не судьи, а вот такие, с бумагой в кармане и с твоим лицом в телефоне. Огонь тут держат не по закону, а по обычаю, и обычай старше закона на пару сотен лет.
— И долго они будут искать?
— А это как повезет, — он выпрямился. — Только они не ищут долго, они ищут точно. Пересидишь у меня в промзоне, я тебя пущу, у меня там и место есть, и еда, и никто до тебя не доходит.
Пачка в левой руке была тонкая и теплая от кармана, и вот тут я впервые посчитал не то, чего у меня не было, а то, что у меня оставалось. Выходило скверно: пересижу и доживу до конца квартала без лица и без имени, а Стужино уйдет в реестр, и просить о роде мне будет неоткуда, потому что просят от адреса, а адреса у меня не станет.
— Не пойду в промзону, — буркнул я.
— Куда ты денешься?
— Утром еду в Стужино, — выговорил я, и от собственного голоса стало и легче, и хуже разом. — Приду в дом, найду, кто там ведет книгу, и впишусь под своей фамилией, при свидетелях, чтобы в бумаге стояло: проживает. Пока квартал не закрыт, гнездо еще числится за родом, и просить я могу только оттуда.
Сивый смотрел на меня без всякого выражения, и я видел, как он взвешивал не мою жизнь, а свою долю в ней.
— В тот самый день, — хмыкнул он, — когда их дом считает своих. С открытым именем, в родовом доме, куда любая собака доедет без пересадок.
— Другого адреса у меня нет.
— Ключ тогда отдай, — он протянул раскрытую ладонь, и я впервые услышал в его голосе что-то похожее на просьбу. — Отдай его в счет молчания, и я тебе сверх того еще и должен останусь.
Граненая вещь в кармане была теплой, словно живой, и я крепко сжал ее ладонью прямо через подкладку…