Право Крови

В глотку прошло на Искру, не больше и не меньше, и узел отработал ровно так же, как отработал по ядру, только с другой стороны. Половина пласта, уже оторвавшаяся от руки и жившая сама по себе, встала над лужей белым паром и повисла. А прочее дернуло его вперед, по тонкой связке от приема к хозяину, пока хозяин не отпустил: Кривого сложило пополам и уронило на колено, и правую ладонь он отвел на отлет и держал ее навесу, как обваренную.

Пар над лужей стоял и не расходился, и в горле было тесно и пусто, а днем я брал через шаг, и туман тогда встал по колено.

Молча поднялся он сам, без опоры, вытер ладонь о полу пальто и посмотрел на меня уже не как на работу, а как на человека, с которым будут говорить всерьез.

— Второй раз не вполсилы будет, — выговорил он хрипло, и хрип этот шел не от боли, а от того, что он еще не отдышался. — Демонолог.

Ладонь я держал у груди, и обожженная ядром кожа на ней уже пошла пузырем, и стоял я без света, без железа и без единой годной мысли. Считать было нечего: пар над лужей и был весь мой ответ. С трех шагов половина ушла в воздух, и того, что вернулось, хватило согнуть его и не хватило остановить, а с пяти шагов чего ждать? Уходит паром то, что оторвалось от руки, и чем ближе к руке взять, тем меньше уйдет.

Значит, брать надо раньше, пока держится у ладони.

Кривой подошел ближе, и я не двинулся, и он этого будто и ждал. Планшет он вынул из-за пазухи, где он лежал сухим, и положил его на ржавую катушку у стены и рядом положил часы, наручные, циферблатом вверх, чтобы видно было обоим.

— Порфирий Ильич уехал, — сообщил он. — Бумага при мне. Ставишь палец — и он за тобой вернется, и повезут к Ратмиру Владимировичу. Он нынче принимает лично и людей с бумагой пустыми не отпускает.

— А без бумаги?

— А без бумаги мне туда нельзя, — Кривой пожал плечами и подвинул планшет ко мне ближе. — Мне за бумагу платят, парень. За побои не платят никому.

Экран горел ровным белым, и стояло на нем все то же, что у Крыжа в кабинете: отказ от прав на землю, поле для пальца внизу, курсор мигает. Наверху, на воротах промзоны, висели часы, с решеткой на стекле, и минутная стрелка на них шла к двенадцати уже без всякого запаса.

Подписать — значит выйти отсюда живым, пустым и целым, без земли, без имени, приживалом у тех, кто меня травил. А дальше что? У кого больше нечего взять, того добивают следующим, и добивают не со зла, а по хозяйству.

Не подписать — значит вот это все, что стоит передо мной и уже знает мой единственный прием.

— Ярополк, — попросил я про себя. — Ну хоть теперь?

Тишина.

Планшет я взял двумя пальцами левой, за угол, аккуратно, и положил его обратно на катушку экраном вверх, ничего на нем не тронув.

— Передай Ратмиру Владимировичу, — выговорил я, — что подпись он получит от того, кто у него ее просит. А я не прошу.

Ударил он сразу, как я и рассчитывал, и ударил не вполсилы, и правая пошла снизу, от бедра, разворачивая пласт в широкую белую полосу, и полоса эта родилась прямо у ладони.

Шагнул я не назад, а вперед, и ребро при этом дернуло так, что в глазах поплыло, но шаг вышел длинный, под самую его руку, и ладонь моя легла на его ладонь раньше, чем лед успел отойти хоть на палец, и потянул я горлом.

Уйти паром было некуда. Все, что он вложил, стояло еще при нем и держалось за него, и вошло в узкое мое горло на ту же самую Искру, а весь остаток пошел назад по связке целиком, не разделенный на два, и вошел он в него так, как входит в стену машина.

Кривого выгнуло дугой, и выгнуло разом, от самых пяток. Изо рта у него пошел белый пар, короткий, и корка встала на его же губах, и на секунду я почувствовал ладонью, как под кожей у него все делается твердым и как оно перестает быть человеком. Крика не было вовсе, а был короткий сухой звук, и он осел на мокрый бетон, боком, и голова его стукнула о бордюр, а рука так и осталась поднятой и не упала, потому что уже не гнулась.

Часы на воротах ударили первый раз, и стоял я и считал, потому что считать было легче, чем смотреть. На третьем ударе я понял, что дышу, а на шестом — что ладонь мою жжет уже с двух сторон, снаружи от ядра и изнутри от того, что я в себя пустил. Ни жара, ни ломки, и ступени как не было, так и нет. И что я, спрашивается, взял с этого гнезда?

Двенадцатый удар отзвенел, и в промзоне стало тихо совсем.

Сзади зашуршало, и Сивый поднял свой фонарь из лужи, обстучал его о колено, и луч прошелся по мертвой поднятой руке, по белому налету на воротнике пальто.

— Своим же и положил, — проговорил он негромко, разглядывая. — В упор. Ты хоть знаешь, как это называется?

— Знаю. Днем слышал.

— Демонолог, — Сивый выговорил это без всякого выражения и посветил мне в лицо, и я не отвернулся. — Такое по эфиру читается, и читается долго. Кто он был?

— Морозовский…

Фонарь дрогнул, и луч ушел мне на грудь. Сивый постоял, глядя не на меня, а на въезд, где мокрый асфальт держал два свежих следа шин, разошедшихся к шоссе.

— Значит, к утру его хватятся, — сказал он и вдруг взял меня за рукав, чуть выше локтя, крепко, как берут в толпе ребенка. — Уходим. Не туда, у лаза нам с тобой стоять нельзя, у лаза нам с тобой теперь…

И, так и не договорив, он потянул меня отсюда прочь. Пришлось мне идти боком от него, придерживая правую руку у груди, а левой я держал в кармане куртки граненую вещь, что ни сколь не остыла за это время…